Но он только смеялся и начал сам менять форму. Верный признак, что он в хорошем настроении. Тритт отдыхал в уголке, и все, что происходило, было ему очень приятно.
Дуа тоже смеялась над бесформенностью Уна и, поддразнивая, заструила свое вещество по его шишкам. А ведь
Тритт знал, что ей хорошо известно, какой чувствительной бывает поверхность левых, когда они утрачивают форму овоида.
Дуа говорила:
– Я все думаю, Ун… Если законы той вселенной понемножку переходят к нам через Позитронный Насос, так значит, и наша вселенная по капельке отдает им свои?
Ун охнул от ее прикосновения и отдернулся, но так, чтобы не напугать малышей.
– Если ты хочешь, чтобы я отвечал, так перестань, серединка ты эдакая, – пропыхтел он.
Дуа перестала его щекотать, и он сказал:
– Отличное предположение, Дуа. Ты поразительна! Ну, конечно, смешение – двусторонний процесс… Тритт, уведи малышей, хорошо?
Но они уже сами удрали. Да и какие они малыши? Вон какие выросли! Аннис скоро начнет свое образование, а
Торун уже оквадратился, как настоящий пестун.
Тритт остался и начал думать о том, что Дуа выглядит очень красивой, когда Ун ведет с ней такие разговоры.
– Но если те законы замедляют реакции в нашем
Солнце и охлаждают его, сказала Дуа, – значит наши законы ускоряют реакции в тех солнцах и нагревают их?
– Совершенно верно, Дуа. Ни один рационал не сделал бы более точного вывода.
– И намного нагреваются их солнца?
– Нет. Они становятся чуточку теплее, лишь самую чуточку.
– Но у меня именно тут появляется чувство «что-то плохо», – сказала Дуа.
– Видишь ли, беда в том, что их солнца слишком уж велики. Если наши маленькие солнца остывают чуть быстрее, это никакого значения не имеет. Даже если они вообще погаснут, это не страшно до тех пор, пока у нас есть
Позитронный Насос. Но на огромные, колоссальные звезды самое легкое нагревание может подействовать очень сильно. В каждой из этих звезд столько вещества, что даже самое ничтожное ускорение ядерного слияния заставит ее взорваться.
– Как взорваться? А что тогда будет с людьми?
– С какими людьми?
– С теми, которые живут в той вселенной.
Ун некоторое время недоумевающе смотрел на нее, а потом ответил:
– Я не знаю.
– Ну, а что случилось бы, если бы вдруг взорвалось наше Солнце?
– Оно не может взорваться. (Тритт был не в силах понять, отчего они так волнуются. Ну как Солнце может взорваться? Дуа словно бы рассердилась, а Ун смутился.) Дуа сказала:
– Ну, а все-таки? У нас тут станет тогда очень горячо?
– Наверное.
– И мы все погибнем, ведь так? Ун промолчал, а затем сказал с явной досадой:
– Но, Дуа, ведь это не имеет ни малейшего значения!
Нашему Солнцу взрыв не грозит, и, пожалуйста, не задавай глупых вопросов.
– Ты сам просил меня задавать вопросы, Ун! И это имеет значение, потому что Позитронный Насос может работать только в обеих вселенных сразу. И без них у нас ничего не получится.
Ун внимательно посмотрел на нее:
– Я ведь тебе этого не говорил!
– Но я ощущаю!
– Ты чересчур много ощущаешь, Дуа… – сказал Ун. И
вот тут Дуа начала кричать вне себя от ярости. Тритт никогда еще не видел ее такой.
– Не уклоняйся от темы. Ун! И не замыкайся в себе, не делай вида, будто я полная дура – просто эмоциональ, и больше ничего. Ты сам говорил, что я скорее похожа на рационала, и неужели так трудно сообразить, что Позитронный Насос без тех существ работать не будет? Если люди в той вселенной погибнут, Позитронный Насос остановится, а наше Солнце станет еще холоднее, и мы все умрем с голоду. Как, по-твоему, имеет это значение или нет? Ун тоже начал кричать:
– Вот и видно, сколько ты знаешь! Нам нужна их помощь потому, что концентрация энергии очень низка и мы вынуждены обмениваться с ними веществом. Но если то
Солнце взорвется, возникнет гигантский поток энергии, которого хватит на миллионы циклов. Энергии будет столько, что мы сможем получать ее непосредственно, без передачи вещества. А потому они нам не нужны, и то, что произойдет, не имеет ни малейшего значения…
Они теперь почти соприкасались. Тритт был охвачен ужасом. Он понимал, что должен что-то сказать, развести их в разные стороны, уговорить их. Но он все не мог придумать, что бы такое сказать. А потом и придумывать не пришлось.
К их пещере приблизился Жесткий. И не один Жесткий, а целых три. Они что-то говорили, но их невозможно было расслышать.
Тритт пронзительно крикнул:
– Ун, Дуа!
И умолк, весь дрожа. Он с испугом ощутил, что они пришли для того… И он решил уйти. Но один из Жестких протянул свой постоянный непрозрачный протуберанец и сказал:
– Останься.
Он говорил резко, неласково, и Тритт испугался еще больше.
4а
Дуа пылала гневом. Он так ее переполнял, что она была буквально не в состоянии ощутить присутствие Жестких.
Гнев слагался из отдельных элементов, и каждый элемент сам по себе пронизывал ее всю целиком: Ун хотел ей солгать; целый мир людей обречен на гибель; она так легко усваивает знания, а ей не давали учиться. Каждое из этих ощущений говорило о чем-то неправильном и плохом, и каждое это ощущение было невыносимо.
