Подходя к зданию областной библиотеки, расположенной на центральной площади города и выстроенному в классическом стиле с дорическими колоннами, тимпаном, фризом и прочими стилобатами, я серьёзно задумался над выбором темы.
Брошенный мимоходом взгляд на памятник великому вождю Октября, где Ильич в стремительном порыве указывает рукой, метя прямо в двери библиотеки, невольно направил мысли по ассоциативному пути: Ленин — Маркс — Энгельс — немецкая философия. Поэтому открывая тяжёлые створки с бронзовыми пластинами у основания ручек я уже не сомневался.
Пусть будут немцы. Гегель, Кант, Шеллинг и Фихте. С этими ребятками не то что не заскучаешь, с ними можно фантазировать широко и даже с огоньком. К тому же старик Иммануил тоже всю жизнь искал своего загадочного демиурга. Чем не знак судьбы?
Вдруг мне удастся наковырять достаточно изюма из их высохших за два века булок, чтобы если и не показать достаточные знания в философии, то хотя бы хорошие способности в её освоении и анализе чужой мудрости? Ибо порой для вузовского преподавателя это неплохая альтернатива тупой зубрёжке чужих, пусть и гениальных мыслей. Не можешь познать, покажи корифею, что хотя бы старался со всем прилежанием. Авось помилует…
Реальность превзошла все мои ожидания. Мало того что в ожидании книг из моего списка мне пришлось изнывать от скуки над подшивкой перестроечных газет почти полтора часа, так и результат чуть не заставил меня заплакать. Один тоненький потрёпанный томик древнего учебника ржавопятидесятых годов издания с несколькими главами, содержавшими на 90% дифирамбы прогрессивности марксистско-ленинской философии в отношении заблуждающихся идеалистов Канта и Гегеля. Просто насмешка какая-то.
Служащая библиотеки судя по внешности заставшая ещё взятие Бастилии, глядя на меня, даже сжалилась:
— Молодой человек, ну не расстраивайтесь так. На книги из вашего списка приоритетная очередь из аспирантов и докторантов. Они тут с самого открытия на одних бутербродах с яблоками.
— И что, нет никакой надежды? — я состроил самое жалобное лицо, какое смог изобразить. Но, видимо, лицедей из меня оказался аховый, так как древняя матрона лишь сурово нахмурила брови. Блин, ситуацию нужно было как-то спасать. И тут мой взгляд упал на небольшую стопку книг, на титуле верхней из которых золотом по синему готическим шрифтом читалось «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» Фридриха Энгельса. Ничего необычного, всего лишь книга на немецком… Очень подходящая мне. И что характерно — толстая. Наверняка в ней не только статья основоположника марксизма. В таких изданиях обычно есть и современные статьи, возможно, критика, сопутствующие материалы…
Ещё не сформировавшаяся зыбкая идея заставила меня потянуться к лежавшей книге.
— Молодой человек! Литература из иностранного отдела только по спецразрешению и отметке в читательском билете! — лязгнула голосом современница Людовика XIV.
— Но это же Фридрих Энгельс, товарищ библиотекарь! Основоположник марксизма! Соратник самого Карла Маркса. Я, как советский студент, комсомолец наконец, просто не могу не ознакомиться с первоисточником. Иначе мой доклад будет неполным. Возникнет непонимание важной составляющей идеи современного социализма! — я придал своему голосу возмущённо-обиженные нотки, стараясь, «что называется, праведно пылать лицом» и «фанатично гореть глазом». Отчего библиотекарша впала в оцепенение, лишь безмолвно открывая и закрывая рот.
— Что за шум, Аполлинария Федуловна? — из-за спины старушки неожиданно нарисовался невысокий мужчина в старом сером костюме с обильно посыпанными перхотью плечами.
— Иван Ильич…молодой человек…эээ…студен мединститута желает поработать с иностранной литературой для реферата, — вот что значит старая школа. Уже к концу ответа библиотекарша чётко сформулировала суть проблемы и мне не пришлось ничего добавлять.
— Гхм, — мужчина взял в руки тёмно-синий том с золотым тиснением, — Энгельс? Издательство «Дойч Ферлаг дер Виссеншафтен» 1978 год, Германская Демократическая Республика, — прочёл он на титульном листе, — гхм! — завис он на минуту, прочистив горло. Толстые линзы его роговых очков блеснули в жёлтом свете настольной лампы. — Я думаю, Аполлинария Федуловна, надо пойти навстречу молодому человеку. Оформите на мой читательский с пометкой в студенческом, простите, юноша, как вас по батюшке?
— Гаврила Никитич, — я не верил своей удаче. Похоже, у меня появился шанс не дохнуть здесь от скуки целых пять дней.
— Иван Ильич, — представился мужчина, протягивая мне тёплую и сухую ладонь, — я сегодня работаю до семи, так что книгу вы можете изучать до этого времени. Но только в читальном зале! И отмечайтесь у Аполлинарии Федуловны каждые два часа. Иначе мне придётся пожалеть об оказанном вам доверии, — всё это было сказано вкрадчиво и сопровождалось проникновенным взглядом блёклых голубых глаз, разглядывающих моё лицо сквозь толстые линзы.
— Всё будет в порядке, не волнуйтесь, Иван Ильич, из рук не выпущу! — я невольно прижал вручённую мне книгу к груди.
