Конец века (СИ) полностью

— Верно, Георгий Александрович, верно. Народ, конечно, противореча Пушкину, не станет безмолвствовать. Но большинство потрендит, потрендит, да и пойдёт к себе в крайнюю хату пережидать лихо в обнимку с «авосем» да «небосем». Конечно, будут и забастовки, и стачки, и митинги. Да они уже идут! Кстати, всё это разыгрывается без всякой мировой войны, заметьте, профессор. Мы уже поколение проигравших мировому империализму, потому что ближайшие десятилетия вынуждены будем не столько строить и созидать, сколько выживать и отступать шаг за шагом перед тяжёлыми испытаниями. Нет у нас уже «союза нерушимого республик свободных». Слышали? Две недели назад почил в бозе ВЛКСМ, не сегодня, завтра туда же отправится и КПСС. Всего лишь за год республики СССР разбежались как тараканы из-под веника. Тлеют и разгораются десятки военных конфликтов не только на границах! Не удивлюсь, если заполыхает и внутри страны… Согласитесь, Георгий Александрович, в такой ситуации нужно быть по-настоящему упёртым фанатиком науки или даже схимником по натуре своей, чтобы в подобных условиях вместо заботы о благополучии близких, своём материальном положении и будущем уделять время чему-то ещё. Поверьте, я был бы счастливейшим из студентов, окажи вы мне эту честь десять, да даже пять лет назад. Но сейчас на исходе 1991-й. Дай Бог, многим из моих сверстников хотя бы в институте остаться и не бросить профессию после окончания ВУЗа. Да, да! Нам, поколению проигравших, имеющих великое прошлое, мятежное настоящее и тревожное будущее, придётся учиться жить по-другому! — я, конечно, немного слукавил, но уж слишком задели меня слова профессора.

Не мог же я, в конце концов, сказать Высоковскому, что не всё так мрачно и непоправимо, что через десять лет кастрированное и перекроенное, высшее медицинское и не только, образование начнёт штамповать совсем других молодых специалистов, что не все из них будут потерянными для врачебной стези, вот только будет их всё меньше и меньше интересовать здоровье больного, а всё больше собственная мошна. А пациентов всё чаще станут называть клиентами. Грань тонка… Нет, ничего этого я ему, конечно, не скажу. Ну эту тему на хрен! Ещё удар старика хватит. Достаточно и того, что уже наговорил. Вон, лицо профа налилось дурной краснотой.

За экзаменационным столом повисло неловкое молчание.

— Мне жаль вас, Луговой… — Высоковский весь как-то обмяк, снова откинувшись на спинку стула, — если вы сейчас так рассуждаете, то что будет в будущем?

— Всё будет хорошо, Георгий Александрович! — перешёл я на русский язык, — будет время и для науки, и для жизни со всеми радостями и печалями. И пусть мы поколение проигравших, это не значит, что дети и внуки наши будут такими. Уж мы постараемся, не переживайте. Известно же, на Руси всегда говорили: «За битого двух небитых дают, да и то не берут!»

— Ладно, Луговой, — также по-русски продолжил Высоковский, — не со всеми твоими словами я согласен. Время покажет, как говорится. Но и отступить окончательно не могу. Всё же, если заинтересует серьёзное дело, милости прошу. Всегда буду рад видеть у себя студента с головой на плечах.

— Спасибо! — от души поблагодарил я.

Вот же, характер! Силища! Я же видел, за многое из сказанного мной проф был готов задушить собственными руками. Но против очевидных фактов не попёр. Достаточно выглянуть на улицу.

— Луговой, распишись! — остановила меня, уже было рванувшего к выходу, Амирова. Едва я наклонился над столом, как она прошипела мне прямо в ухо: «Ты что наговорил профессору, наглец?»

— Всё в рамках, Сапфира Султановна! Честное комсомольское. Всего лишь научный социологический спор. И только, — для убедительности я пожал плечами и состроил удивлённую мину.

— Да? — недоверчиво переспросила Шахерезада деканата лечебного факультета, скосив взгляд на сидевшую рядом заведующую кафедрой.

— Сапфирочка, всё нормально. Ну, поспорили мужчины? Эка невидаль? Ничего страшного, иди Гаврюша, иди дорогой. Эстернат тебе зачли. Приказ завтра ректор подпишет, и на этом всё.

— Благодарю. Очень признателен за заботу и понимание, — на полном серьёзе поблагодарил я Стефанию Генриховну, на самом деле за то, что не стала делать из мухи слона.

На улице было ещё светло, и ноги сами понесли меня к африканцу, так вовремя сосватавшему мне нового работодателя. Тем более что и общежитие находилось всего-то в паре шагов.

После экзамена оставался неприятный осадок. И чего я так вызверился на профессора? Он же вполне искренне, как и многие вокруг, охреневает от творящейся ереси. Тут некстати вспомнилось, что он, ещё довольно крепкий старик, уйдёт из жизни тихо и незаметно то ли в 94-м, то ли в 95-м году. Не выдержит, видимо, душа развала не только союза, но и дела всей жизни. На душе ещё больше заскребли кошки. Мда-а-а… а сколько их таких историй ещё будет? И не сочтёшь.