– Тася из пятой. Можно и поговорить, да только вряд ли что путное скажут. У всех своя жизнь. Ну, Миша еще из третьей, если будет трезвый, или с его женой, вечером, когда с работы придет. С кем еще? – Она задумалась на миг и воскликнула: – С бабой Верой, она, как погода, сидит на скамеечке во дворе, «гуляет», всякого зацепит, любопытная Варвара…
– Понятно. Светлана Михайловна, п-проводите на кладбище? Я на машине.
– Конечно, только скажи, когда, я ж не работаю, отработала свое. Всегда могу проводить…
…Они стояли у засыпанного снегом могильного холма. Из-под снега видны были пластмассовые цветы ядовитых химических расцветок и мокрые черные ленты с нечитаемыми уже надписями. В воздухе стояла мокрая колючая морось, временами переходящая в снег с дождем. День с утра был мягкий и туманный; хмурилось серое небо, а ближе к полудню повалило. Печально чернели столбы кипарисов, отмечающие могилы. Как часовые в тот мир… Светлана Михайловна заплакала – тихо шмыгала носом, деликатно промокала глаза платочком. Мужчина стоял молча, сняв кепку. На самом верху холма лежал букет свежих роз – атласно-белых, с неожиданно багровыми подпалинами по краям лепестков, укутанных в бледно-розовую вощеную бумагу. Длинные, совершенной формы цветки в крупных каплях влаги, мощные, как нога страуса, шипастые стебли и темно-зеленые чеканные листья казались живым воплощением некой потусторонней мрачной готики. Живое на мертвом…
– Цветы, – пробормотала Светлана Михайловна. – Смотри, какие красивые цветы… Из банка Андрюшиного разве кто-нибудь? – Мужчина не ответил, и женщина вдруг сказала убежденно: – А ведь это она! Она! Смотри! Они же дорогущие, это не всяк сможет. Она, помяни мое слово, она! Прознала и пришла… может, любила. Господи, – вздохнула, – грехи наши тяжкие… Ты постой тут пока, попрощайся с Андрюшей, а я пойду погуляю.
Она пошла по дорожке меж черных тонущих в тумане памятников – медленно, тяжело, останавливаясь, чтобы рассмотреть портреты и имена, внутренне охая, увидев знакомые, а мужчина остался стоять у холма…
…Уже на выходе навстречу им попалась похоронная процессия. Странная музыка, необычно одетые люди, шляпы и вуали. Богатый гроб, цветы, венки.
– Непростые, видать, – сказала Светлана Михайловна, крестясь. – Тут в начале у нас знаменитости всякие, – она махнула рукой. – И музыка не наша…
Синкопированная яркая сочная мелодия, южная по духу, не вписывалась в сырой зимний день и казалась здесь такой же экзотикой, как если бы на деревьях вдруг появились пестрые попугаи.
– Кого хоронят? – спросил Сергей крайнего провожающего.
– Романа Левицкого, известного режиссера…
– Элла Николаевна, кто отец Лики? – вдруг спросил Монах, сверля старую актрису взглядом.
Они расположились за журнальным столиком в квартире старой актрисы, она – на диване, он – в кресле напротив. На столике стояли бутылка водки и соленые орешки в керамической вазочке. Разговор крутился вокруг известных событий, последней вечери, похорон, детей Левицкого…
– Олег, что за неумные вопросы? – Элла Николаевна ухмыльнулась, вздернула чудовищные брови. – Откуда такая гениальная мысль?
– То есть вы хотите сказать, что Лика – дочь Романа Владимировича?
– Именно это я и хочу сказать. А вот ты, мой друг, что хочешь сказать?
– Ну… это гипотетическая мысль, – отступил Монах. – Я знаю, что Кара собиралась уйти от него, Лариса рассказывала, и я предположил, что она забеременела от любовника, а потом у них что-то разладилось, и она осталась с Романом Владимировичем. Лика совершенно другая, даже внешне, кроме того, Лариса и Леонид ей как чужие… особенно Леонид.
