Действие повести Дженгиза Тунджера «Конфискованная земля» происходит в Западной Анатолии — относительно развитой области Турции, где процесс проникновения в сельское хозяйство капиталистических отношений идет гораздо быстрее, чем на востоке страны. Автор — уроженец Западной Анатолии — прекрасно знает особенности этого процесса, что помогает ему создать впечатляющую картину жизни турецкой деревни. Яркими мазками рисует Д. Тунджер тяжелое положение крестьян, их стихийный протест, расслоение турецкого крестьянства.
Зеленая арба весело катилась по дороге, оставляя за собой облако пыли. Казалось, отвяжи сейчас хозяин от нее двух тощих, поджарых лошадок — она сама покатится дальше.
Дорога вела в горы. Три горы поднимались впереди, одна другой выше. Среди гор затерялось сорок деревушек. Они входили в состав разных нахие́[1]. Одни относились к Булдану, другие — к Гюнею, третьи — к Алашехиру… Но все они вместе составляли Кесикбель. Общие обычаи и заботы, общие радости и тревоги роднили их. Местные крестьяне часто называли себя просто кесикбельцами, не упоминая даже названия родного села, словно они жили в огромной деревне, разделенной на сорок частей.
Одна из лошадей споткнулась. Возница тряхнул поводьями.
— Проклятая! Подлая скотина! Только ячмень переводишь…
Лошадь, словно обидевшись, дернулась и снова стала. Под колесами арбы тихо заскрипел песок. Возница натянул поводья и хлестнул упрямицу кнутом. Это его успокоило, и он замурлыкал единственную песню, которую знал. Слов было не разобрать.
Арба въехала в ущелье. Мастан огляделся по сторонам. Всякий раз, как он въезжал в это ущелье, его охватывал страх. Три молчаливых каменных исполина смотрели на него. Он начал торопливо нахлестывать вожжами лошадей. Песок кончился, и копыта звонко зацокали по камням.
Сейдали, Дурмуш и Рыжий Осман пристроились на склоне холма. Рыжий Осман достал свою табакерку, отделанную серебром, и привычными движениями начал свертывать цигарку. Вдруг вдали на дороге появилось маленькое облачко пыли. Рыжий Осман насторожился. Забыв о своей самокрутке, он вскочил на ноги и стал пристально всматриваться в это облачко. Лицо его странно передернулось. Он автоматически водил краем самокрутки по влажным губам.
— Едет…
Сейдали и Дурмуш тоже поднялись, повернулись лицом в сторону ущелья.
— Чтоб он сдох! — отозвался Дурмуш. — Кто знает, какую еще беду накличет на наши головы. От его штучек скоро материнское молоко носом пойдет.
— Да не кипятись ты! — Сейдали сплюнул и растер плевок носком бабуша.
— Сейчас бы его и… — начал Рыжий Осман.
— Не кипятись, говорю! Все равно он свое получит.
Сейдали уселся на землю. Двое других продолжали стоять.
— А ну садись! — Сейдали потянул Дурмуша за штанину.
Дурмуш лягнул ногой. Сейдали тянул все сильнее.
— Садитесь, садитесь же, не стоит самим лезть в беду.
Приятели нехотя подчинились, но по-прежнему не отрывали глаз от дороги. Рыжий Осман медленно вытянул из кармана огниво. Долго расправлял трут, потом положил на валун белый кремень и несколько раз ударил по нему железкой. При каждом ударе в воздухе разбегались веселые искры. Все еще не отрывая глаз от дороги, он поднес трут к цигарке; руки его сильно дрожали, и кончик ее никак не совпадал с трутом. Не замечая этого, Рыжий Осман продолжал машинально затягиваться. Сейдали громко смеялся, глядя на его тщетные усилия.
Самокрутка Рыжего Османа, наконец, задымила. Знакомый терпкий запах горелого трута щекотал ноздри. Рыжий Осман любил этот запах, но сейчас он ничего не чувствовал.
Из всех троих только Сейдали сохранял видимое спокойствие.
— И что он опять задумал?
Рыжий Осман пожал плечами. Смял цигарку пожелтевшими от табака пальцами и щелчком отбросил в сторону.
— Может быть… — и не докончил, будто слова застряли в горле.
Дурмуш ослабил завязки чарыков[2]. Пошевелил пальцами ног. Он больше не смотрел на дорогу. Ему было вроде бы легче оттого, что он не видит приближения Мастана. На лице его играла блаженная улыбка.
— Может, он дальше проедет, — озабоченно предположил Рыжий Осман. — Мимо нашей деревни.
— Куда ж ему еще ехать? — отозвался Сейдали раздраженно.
Но Рыжему Осману не хотелось расставаться со счастливой мыслью.
— Дальше проедет! Кроме Караахметли, других деревень, что ли, нет? Может, ему надо в Кушорен, или в Яйладжик, или в Дурумлу, или в Мейале. Да мало ли куда!
— Не знаю, — вздохнул Сейдали. Потеребил свои жидкие усики, сдул с пальцев два волоска.
Дурмуш не менял позы и не вмешивался в разговор.
— Поживем — увидим… — задумчиво продолжал Сейдали. — Что толку раньше времени голову ломать!
Рыжий Осман злобно покосился на него.
— Тебе все равно: «Гори земля — у меня нет ковра…» А у меня этот Мастан в печенках сидит, понимаешь?
— Кто погоняет ишака, тот нюхает его вонь.
Сейдали поднял с земли камешек, со злостью отшвырнул его от себя и плюнул ему вслед.
Осман задохнулся от возмущения, побагровел.
— Ничего умного ты не сказал. — На его лице и шее выступили капельки пота. — Тоже мне друг!
— Ну что ты разошелся, душа моя? Правда всегда горькая. Я ведь тебе уже объяснял, что за человек Мастан.
Осман только вздохнул. Что он мог ответить? Сейдали прав. Не раз они судачили о том, как Мастан отнял землю у Дештимана, Дювера Сали, Юсуфа, Бекира Хаджи. Не раз повторял ему Сейдали: «Открой глаза!»
