Я тебе не судья,
Не герой и не врач…
Цыганенок сидел, сжавшись в комочек. Снаружи то и дело бухало. Старик сказал: сиди здесь и жди меня. Вчера они спускались сюда два раза, и позавчера спускались, а третьего дня просидели здесь весь день. «Здесь» — это в глубоком подвале бывшей «хрущевки»-пятиэтажки.
За стеной хлопнула дверь, и Цыганенок сжался еще сильнее, ожидая взрыва. Скорее всего, это ветер, но он не сомневался — «лиловый берет», бросив гранату, захлопнул дверь и отбежал в сторону. Но взрыва не было. Зато появились голоса. В одном Цыганенок сразу узнал Старика. Другой, тоже мужской, раздраженно-возбужденный, был незнакомым. Перегородка была тоненькая, одно название, что стена. Цыганенок прислушался и начал различать слова. Старик гневно выговаривал незнакомому: — И ты еще хочешь от меня помощи, сосунок! В таком низком деле, недостойном мужчины!
Незнакомец (раздраженно, но почтительно): — Но вспомни, Старик, Ворон уже так делал, и целых две недели был мир.
Старик: — Всего две недели! Где твоя гордость! По-шакальи, извиваясь змеей, пробираться… Тебе ведь придется стрелять в женщин, в детей!
Незнакомец: — Пусть так! Пусть по-шакальи, пусть в женщин… Выставить требования и остановить эту войну. Остановить войну, Старик! Сохранить оставшиеся жизни.
Старик (менее твердо): — Мой ответ — нет! Ни помощи, ни даже напутствия доброго от меня не услышишь.
Незнакомец (в отчаянии): — Но ведь это же не люди! Звери! Оккупанты! Вспомни, что они сделали с твоей семьей. Ты говоришь, то, что я задумал — грех. Да, это великое прегрешение, но я возьму его на себя. Во имя живых! И если сам Аллах откажется говорить со мной, я все равно сделаю это. Клянусь всеми убитыми и искалеченными, я сделаю, во что бы мне это ни стало!
Старик молчал. Хлопнула дверь. За стеной воцарилась тишина. Потом раздался тихий скрип клюки Старика. Цыганенку стало холодно и противно. Когда Старик появился в дверном проеме, Цыганенок плакал, крупно и сильно дрожа. Старик подошел, тяжело опустился рядом и обнял Цыганенка за трясущиеся узенькие плечи. Мальчишка постепенно затих, и только вздрагивал иногда от слишком близких взрывов. До утра никто из них не сказал ни слова. Старик так и не уснул. Его мысли были слишком скверны и мрачны. Кто прав в этой войне? Есть ли такие вообще? Вопросов было много. Потому-то он и не смог переубедить Сына Ветра и молчал в ответ на его гневные тирады. «Захватить заложников, потребовать окончания войны». Глупо, низко, а главное — бессмысленно. Но самым плохим казалось то, что он, старик с белой головой, понимал и почти принимал заведомо неверную точку зрения мужчины, не прожившего еще и сорока весен. Не было другого выхода. Его народ исчезал на глазах. От некогда большой богатой семьи, четырех сыновей со своими семьями осталось два человека. Беспомощный, запутавшийся в собственных мыслях дед, да несмышленый еще пацан, его внук. Вот уже больше полугода они болтались по разрушенному городу, стараясь выжить и ища, чего? И не осталось у Старика во враждебном, чужом теперь мире никого, кроме испуганного сорванца. Весь смысл его жизни заключался теперь в Цыганенке. Все, к чему он стремился, что наживал, создавал, для чего работал, отдавая последние силы, все было разрушено бравыми пятнистыми парнями в лиловых беретах, разъезжавших сейчас на «самоходах» по его городу. Старик скрипнул зубами. А он сидел в подвале, и ничего, ничего не мог сделать. Не мог даже благословить сыновей на священный бой. Не осталось у него сыновей, один Цыганенок остался. Постепенно, чувствуя тепло прижавшегося к нему детского тельца, Старик задремал.
Когда Цыганенок проснулся, Старик еще спал. Он осторожно, чтобы не разбудить, выполз из-под сонной старческой руки, тихонько встал и пошел наверх. Здесь же, у подъезда, помочившись, Цыганенок захотел выглянуть на улицу, где сейчас было на редкость тихо. Где-то далеко ворочалась затихающая канонада. Еще раз прислушавшись и не услышав рокота «самохода», он завернул за угол, но дальше не пошел. Перед ним лежал труп. Цыганенок волей-неволей привык к мертвецам, и сейчас трупы уже не вызывали в нем такого панического страха, как тот, первый, бабушкин, полтора года назад. Но этот человек («бывший» человек, — поправил он себя) был поразительно похож на отца. Те же пышные усы, чуть горбатый нос, тот же разрез глаз, немного скуластое лицо. Даже многодневная щетина покойника напоминала отцовскую, когда он после недельного отсутствия возвращался домой, подхватывал сына на руки и щекотно терся колючей щекой по лицу. От отца пахло пылью, потом и еще совсем чуть-чуть кисло пахло порохом. Цыганенок зашмыгал носом.
