Однажды Конфуций, подававший всегда и во всем пример своим согражданам, как следует повиноваться древним религиозным постановлениям, отправился с тремя учениками на гору Нунг для принесения жертвы Небу.
На вершине горы он остановился и долго смотрел на окрестности с довольно грустным выражением лица.
На вопрос учеников, какова причина его печали, он ответил:
— Мне грустно при мысли о бедственном положении отечества, когда я вспомнил, глядя на эти нивы, о раздирающих нашу родину распрях и усобицах. Всего же более печалит меня трудность помочь бедствиям настоящим и отвратить грядущие. Может быть, мы вместе придумаем что-нибудь стоящее? Что ты думаешь по этому поводу, Тси? — обратился он к одному из учеников.
— Я бы собрал огромные полки и силою оружия смирил мятежников! — ответил Тси. — В пример другим, пленных я предал бы казни, а после наведения порядка водворил бы древнее благочестие.
— Ты храбр, — сказал Конфуций. — А что сделал бы ты? — обратился он к другому ученику.
— Я поступил бы иначе, — сказал тот. — В настоящее время многие княжества враждуют между собой и готовятся к войне. Как только войска выступили бы в поле, я вышел бы к ним в парадной одежде и попросил бы их внимательно выслушать меня. Тогда я постарался бы изобразить всеми силами моего красноречия все бедствия войны и все блага мира, я изобразил бы мрачными красками все последствия войны и плачевную участь, готовящуюся женам и детям той и другой стороны. Может быть, мои слова подействовали бы на враждующие стороны, они заключили бы мир, и в стране водворилось бы спокойствие.
— Ты красноречив, — произнес Конфуций и взглянул на третьего ученика.
— Если бы я желал чего для блага людей, — сказал тот, — то желал бы жить при добродетельном и мудром государе, который приблизил бы меня к себе и которому я мог бы быть полезен моими слабыми способностями. Призванный к царю, я бы сказал ему: самые душистые и самые смрадные растения на одном поле не уживаются. Точно также не могут править одним царством честные и подлые министры, и поэтому я бы просил государя удалить от себя льстецов. На их место я бы попросил поставить людей прямодушных и добродетельных и поручить им обучать народ пяти верховным обязанностям — человеколюбию, правосудию, любви к истине, верности и честности. Я сказал бы царю, что тогда ему не придется опасаться врагов, не надо будет содержать многочисленные войска и укреплять города — валы будут срыты, рвы засыпаны и превращены в плодоносные нивы, камни крепостных стен будут употреблены на постройку общеполезных зданий, а смертоносные пушки перекуются на земледельческие орудия. Воины обратятся в мирных граждан, искусные ораторы будут подавать благие примеры согражданам не словом, но делом. Тогда люди могли бы быть счастливы! Если я заблуждаюсь, прошу учителя наставить меня на путь истинный!
— Ты мудр, — отвечал приятно пораженный мудрыми словами своего ученика Конфуций.
В словах ученика Конфуций увидел высказанным то, к чему он сам стремился в продолжение стольких уже лет, но безуспешно.
Что лишний раз заставляло философа еще острее ощутить лицемерие правителей.
Именно, что правителей! Назвать этих людей «отцами» не поворачивался язык.
Надо полагать, что к этому времени он уже начинал понимать, какие силы движут миром и каким должен быть его собственный путь.
Именно поэтому не могло быть и речи о поступлении Конфуция на службу.
Более того, он демонстративно держался в стороне от политики.
Конечно, он продолжал преподавать. Когда же он оставался один, то размышлял над тем, в чем же заключается та причина, которая так неожиданно изменяет жизнь и дает ту или иную форму вещам и событиям?
Но чем больше он размышлял над этим, тем больше убеждался в том, что у жизни не может быть какого-то единственного «правильного» истока.
Да и как это может быть в условиях, когда жизнь бесконечно изменчива и никогда не повторяет себя?
Другое дело мгновение, какой-то момент жизни, который и придает ей уникальность и в котором, по всей видимости, и сокрыта вечная энергия Великого Пути мира.
Да, Конфуций вырос в обществе, где постепенно забывалась основа жизни Древнего Китая — ритуал, размывались традиции и забывались обычаи.
Но он прекрасно знал историю древних правителей и был уверен, что только возрождение ритуала способно вернуть китайцам ту счастливую во всех отношениях жизнь, какаую они вели при первых правителях.
Эта ритуальность стала исходной точкой его размышлений, определившей культурную значимость его наследия.
«Для чего ритуал?» — вот главный вопрос Конфуциева учения.
Но одним ритуалом его беседы с учениками не ограничивались.
Так, когда один из его лучших учеников Цзы-Лу, чувствуя, что он уже очень многое познал, спросил, он теперь еще должен делать, Учитель ответил:
— Никогда не ослабляй своих усилий!
Когда его спрашивали о том, как работать в правительстве, Конфуций говорил:
— Прояви снисходительность к небольшим ошибкам и продвигай талантливых людей.
— Но как определить талантливых людей?
— Продвигай тех, кого ты выбрал сам. Те, кого ты не выбрал, продвинутся и без тебя.
