Конго Реквием полностью

Эрван не осмелился намекнуть на опасности, которые еще не миновали: в каждом слове, которое он произносил, в каждой фразе, которую шептала она, он ощущал призвук, словно помеху, мешающую общению: «Человек-гвоздь не умер…» Не нужно пугать ее еще больше: она решила изменить отношение к Лоику и забыть про ненависть к их семье. Закончили они на скамейке, но так и не прикоснулись друг к другу. Будет видно, что делать с телом и сердцем, когда этот кошмар уляжется.

Теперь он несся по набережным, и желтые лампы туннелей чередовались с черной слюдой Сены. Резкие контрасты отпечатывались на сетчатке – то светлое, то темное, – пока Эрван прослушивал сообщение Левантена: все образцы ДНК из Лувсьена принадлежали Фарабо. Попробуем прикинуть: пятый убийца, как и четверо сентябрьских подозреваемых, тоже мог пройти через пересадку костномозговой ткани Человека-гвоздя и с того момента имеет генетическую подпись убийцы – но Эрван в это не верил. Во-первых, швейцарский медик, который делал им операцию, ни слова не сказал о еще одном кандидате на трансмутацию. И потом, характерные признаки убийства Одри – бродяга, дикость, логово – не сочетались с профилем богатого фетишиста.

Итак, вновь возвращаемся к Человеку-гвоздю. Варварское убийство Виссы Савири в ландах – Фарабо. Анн Симони и Людовик Перно – тоже он, с помощью Изабель Барер. Тот, кто напал на Гаэль в больнице Сент-Анн, вписывался хуже: априори атлетом в комбинезоне-зентай не мог быть шестидесятилетний псих, сбежавший из дурдома. Как и тот спринтер, с которым столкнулся он сам в балластном отсеке контейнеровоза в порту Марселя.

Не важно. Он найдет объяснение. Желательно неразумное. Ведь пока что разум ему подсказывал только ложные ходы. Попади в тон, настройся на один лад с этим призраком. Он предчувствовал, что за всем этим стоит какая-то махинация, в которой замешаны Жан-Луи Ласей, Изабель Барер, Филипп Усено – а теперь еще и Паскаль Виар, то есть сама французская администрация. Почему Прыщ с площади Бово прикрыл дело Усено? Зачем потребовалось стирать все следы связи между психиатром и его бывшей женой?

Ответ он получит через несколько минут. У Лионского вокзала он свернул с набережных и двинулся налево, к бульвару Дидро. Чтобы проветрить мозги – он больше не мог прокручивать в голове вопросы без ответов, – он решил дать себе передышку и сосредоточился на той сволочи, которую собирался разбудить.

Исторический враг Грегуара Морвана. Принадлежа к следующему поколению, которое всосало иллюзии миттерандизма, Паскаль Виар воплощал в глазах Падре все, что социализм принес гибридного и мерзкого в левое движение, – смесь лицемерной совестливости и жуликоватой буржуазной логики. Для Морвана лучше уж было искренне обманываться, как маоисты или троцкисты, чем двоедушно пользоваться системой. Паскаль Виар был карикатурой на лжеинтеллигента от искусства, с его социалистическими, экологическими и антиглобалистскими лозунгами… Этакий месье Розовые Грезы собственной персоной. В полицейском сообществе, а тем более в парижской дирекции, где царит принцип реальности[113], его случай представлял собой настоящую диковинку: коп в бархатном пиджаке, умело взлохмаченный и нарочито небритый, в шейном платке и потертых мокасинах, который питается только биопродуктами и ездит на велосипеде, произносит напыщенные речи, попыхивая электронной сигаретой, – да, на это стоит посмотреть.

В управлении были тем более сбиты с толку, что по работе паренек оказался чистой сволочью. Крутой коп, приверженец дубинки и грязных фокусов, он карабкался по карьерной лестнице, оставляя позади немало трупов как в прямом, так и в переносном смысле. Когда-то лучший стрелок в судебной полиции, получивший звание майора, когда ему еще не исполнилось сорока, он опирался как на свои результаты, так и на свои связи. Проклюнулся он при Миттеране, продвинулся при Шираке, притих при Саркози и расцвел с приходом Олланда. На работе он и не старался вызывать симпатии: ему хватало, что он вызывал их в личной жизни.

Эрван доехал до подножия Июльской колонны – три часа ночи, и квартал светится последними огнями. Свернул налево, сразу за зданием Опера Бастий, на улицу Шарантон. Навигатор не понадобился: одна из его «sex friend»[114] (он ненавидел это словечко) жила на пересечении этой улицы с авеню Ледрю-Роллен. Девица совершенно изгладилась из его памяти – и в сексуальном плане, и в дружеском. Зато по кварталу он мог ходить с завязанными глазами – так он здесь намаялся, пытаясь припарковаться.