– Вот это больше на вас похоже, – проговорила Адельхайда тихо, всеми силами стараясь уследить за собой и не позволить голосу дрогнуть. – Наплевать на все планы и сделать по-своему.
– Мне не по душе планы, растянутые на годы, – любезно пояснил рыцарь. – Я и без того слишком долго ждал… А мне нравится ваше самообладание. Как бы там ни было, женщина вы и впрямь необычная.
– Все умрем, – улыбнулась Адельхайда, пожав плечами. – Сегодня или завтра… Он сказал вам, почему не хочет, чтобы я или Император не умирали сегодня, или вас так и оставили в неведении, повелев не лезть в дело не вашего ума?
– Пытаетесь ударить по моему самолюбию в надежде на то, что я разговорюсь?
– У меня получается?
– Не слишком хорошо, – все с той же улыбкой отозвался фон Люфтенхаймер. – Но я думаю, вы и без меня знаете ответ: вы слишком уверенно произносите это «он». Стало быть, знаете, о ком идет речь и каковы его планы в вашем отношении. Хотя я с ним совершенно не согласен: не думаю, что ваша смерть, сколь бы страшной и неожиданной она ни была, как-то тронет Курта Гессе. Не думаю, что чья угодно смерть может его тронуть.
– Здесь я с вами соглашусь, – нарочито тяжело вздохнула Адельхайда. – Но Каспар никогда не производил впечатления разумного человека… К слову, коли уж мы заговорили о нем, и коли уж все тайны, произнесенные гласно, так и останутся в этой комнате… Для чего ему карта?
– Не имею представления, – передернул плечами фон Люфтенхаймер. – И мне все равно. Это рушило планы Конгрегации и короля, а потому я оказал помощь его человеку.
– Рассказали о скрипучих петлях? – уточнила она и, не услышав возражений, продолжила: – Удовлетворите мое любопытство еще в одном, Рупрехт, любопытство на сей раз чисто научное: что за вещество было использовано на турнире? Я никогда прежде о подобном не слышала.
– Я тоже. Мне об этом не говорили, а я не спрашивал: мне не интересно.
– Как можно быть таким нелюбопытным? – укоризненно произнесла Адельхайда. – Теперь мне и спросить-то у вас нечего… Ведь м еста, где скрывается в Праге Каспар, вы мне не назовете, верно? И того, как он управляет Охотой, не скажете тоже?
– Конечно, нет, – согласился рыцарь с улыбкой. – Должна же остаться хоть какая-то недосказанность, а мне надо же утешать себя тем, что вы хоть чего-то не знаете, но очень хотите узнать.
– Вот видите, – вздохнула Адельхайда нарочито печально. – О взрывчатых веществах вы рассказать не можете, местонахождения сообщников не раскроете; выходит так, что более и поговорить-то не о чем… Хотя, нет. Один вопрос, все-таки, есть. Почему вместе с прочими не был убит Рудольф? Почему дождались его ухода, да еще и уничтожили баварский род, открыв наследнику путь к герцогству?
Фон Люфтенхаймер помедлил, катая кубок меж ладоней и глядя внутрь, где на дне плескались остатки вина, потом выдохнул, выпив их одним глотком, и снова со стуком водрузил кубок на стол.
– Пожалуй, я отвечу, – согласился он с усмешкой. – Сегодня мой день, и я не смогу отказать себе в удовольствии увидеть ваше лицо, когда вы это услышите… Почему не был убит Император? Потому что другой не нужен. Потому что он управляем и предсказуем, потому что все знают, чего от него ждать. Весь механизм, который управляет Империей, сейчас как на ладони: все знают, кто держит бразды правления, а кто стоит под седлом. Со смертью Императора в стране начнется сумятица, время для которой еще не пришло, и тогда – неизвестно, кто займет трон. Быть может, настоящий правитель, себе на уме, сильный, непредсказуемый, деятельный, а не кукла, чей каждый шаг известен и чье каждое движение беспомощно и пусто. Ваш Император, госпожа фон Рихтхофен, был оставлен в живых потому, что ни для кого никакой угрозы он не представляет, ничего не решает, ни на что не влияет. Он не был убит, потому что его и без того будто бы не существует. Он будет сидеть на троне, смотреть, как рушат государство, которое он строит под руководительством Конгрегации, и ничего,
– Это мы еще посмотрим, – тихо шепнула Адельхайда, и рыцарь усмехнулся, звякнув ногтем по ободу бокала перед собой:
– Вот как раз мы с вами этого и не увидим, госпожа фон Рихтхофен. Я понимаю, что вам не хочется верить в тщетность ваших усилий, но поверить придется. Что ж, спасибо. Сейчас я вижу то, ради чего и рассказал это: ваше осунувшееся лицо и обреченный взгляд. Это словно бальзам на мою душу. Стало быть, есть смысл ответить и на второй вопрос. Для чего принцу была открыта дорога к Баварскому герцогству… А вы уверены, что все еще есть кому пройти по этой дороге?
На самодовольное лицо фон Люфтенхаймера Адельхайда взглянула с растерянностью, на миг опешив, и тот улыбнулся еще шире, доверительно понизив голос:
