Через день высоко в небе появились две волшебные птицы Хангарид — юркие самолеты. Они, заполнив всю степь раскатистым гулом, прошли вверх по Керулену. Алтан-Цэцэг и Максимка долгими взглядами проводили самолеты. Прошло не более часа, как самолеты вернулись. Один из них сразу пролетел к городу, другой — снизился и сделал круг над бабушкиной юртой. Алтан-Цэцэг поняла: кружился Лувсан. Обрадованная и обеспокоенная, она помахала рукой самолету. Помахал и Максимка. Самолет в ответ покачал крыльями.
А потом чуть ли не каждый день самолет стал делать круги над юртой. Заслышав гул мотора, Максимка пулей вылетал из юрты и кричал:
— Мама, скорей! Опять кружится. Это тебе.
Почему мне? — спрашивала смущенная Алтан-Цэцэг Максимку.
— Потому что над нашей юртой кружит.
— Но почему не тебе, не бабушке?
Максимка хитро прищуривал глаза — меня не проведешь, я не глупый ягненок — объяснял:
— Когда мы с бабушкой одни живем в юрте — над нами никто не кружит.
Алтан-Цэцэг прижимала своего догадливого сына к груди, боясь взглянуть на бабушку. Она знала: бабушка в такие минуты смотрит на нее, и взгляд у нее строгий, испытующий.
Наконец, Лувсан сделал такое, что и подумать страшно. Как неразумный мальчишка поступил… Впрочем, никакой мальчишка не смог бы так поступить.
Стоял холодный безветренный день. В синем небе купался одинокий серебристый самолет. Вот он взмыл в такую ввысь, что стал похож на малюсенький крестик. Оттуда, наполняя застоявшийся воздух грохочущим гулом, ринулся вниз, растягивая за собой белую ленту, похожую на хадак. Потом пошел снова вверх и снова вниз. А белая лента все тянулась и тянулась, выписывая непонятные загогулины. И вдруг эти «загогулины» оказались самыми обыкновенными буквами. Алтан-Цэцэг смотрела на них, и слезы катились по ее горячим щекам. Гул мотора был для нее сейчас песней, в которой сплетались и посвист вьюг в заснеженной степи, и шум весеннего дождя, и нежный шепот волны на Буир-Нуре. Лувсан белой лентой написал на небе, как когда-то на классной доске, слово «дурлал»— «люблю».
Алтан-Цэцэг оперлась плечом о юрту Я ослабли ноги. Ей ничего другого не хотелось сейчас ни видеть, ни слышать. И вдруг ужаснулась: ведь это читает весь город: И она ничего не может с этим сделать: небо — не классная доска, с него не сотрешь. Захотелось крикнуть:
— Что ты сделал, Лувсан? Зачем?
Но кричи не кричи — не услышит Лувсан.
А он, снизившись до самой земли, вынырнул из-за сопки Бат-Ула. И вот уже прогрохотал над юртой, над ее головой, над Максимкой и бабушкой.
— Сумасшедший…
Максимка на этот раз не хлопал в ладоши, не подпрыгивал на одной ножке. Он как-то строго, даже печально глядел на свою маму. И в глазах его стыл испуг и было тревожное ожидание чего-то неизвестного и непоправимого. Он ухватился за руку матери, словно ее сегодня, сейчас у него отнимут. Максимка прижался лицом к теплым материнским ладоням, тихо спросил:
— Ты меня любишь, мама?
— Люблю, сынок…
— И всегда будешь любить?
— Всегда, милый, всегда, мой маленький верблюжонок.
— А почему ты плачешь?
— Не плачу я, радуюсь, что у меня сын такой умный…
— Нет, ты радуешься, когда кружат и белой лептой пишут…
Бабушка осуждающе качала седой головой и в глазах ее была та колючая стужа, какая струится от зимних звезд.
Не одна девушка в эти минуты завидовала, наверное, счастливице, которой объяснялись в любви таким необычным образом. Но Алтан-Цэцэг теперь не чувствовала себя счастливой. Разум, рассудок противоречил сердцу, и она была раздражена, обижена. Она думала о том, что надо немедленно ехать в город, найти Лувсана, объясниться. Если этого не сделать, то неизвестно, что он придумает завтра, послезавтра?
Алтан-Цэцэг торопливо оседлала коня. Максимка не захотел остаться у бабушки, закапризничал, зауросил. Взяв его с собой, Алтан-Цэцэг поскакала в город.
В городе, уже шла молва о влюбленном летчике и красавице-степнячке, покорившей его сердце. Летчика называли воздушным читкуром — воздушным чертом, который свои любовные письма пишет на небе.
Оставив Максимку с дедом, Алтан-Цэцэг поспешила на аэродром. Не без труда отыскав дежурного, она попросила его вызвать Лувсана. Тот оценивающим взглядом окинул Алтан-Цэцэг и сказал.
— Наверное, ничего не получится, эгче. Но попробую позвонить.
Дежурный был подчеркнуто вежливым.
После короткого телефонного разговора он сказал с ноткой сочувствия:
— Нет, не получится. Лувсан пострадал…
— Как пострадал? — испугалась Алтан-Цэцэг. Дежурный улыбнулся и снова посмотрел на Алтан-Цэцэг.
— Да вот так, — наконец ответил он, — а вы, собственно, кто ему будете?
Алтан-Цэцэг смутилась, вспыхнула.
— A-а понимаю, — улыбнулся он.
— Что вы понимаете? — рассердилась Алтан-Цэцэг.
— Не сердитесь, красивая девушка, — ответил дежурный и с сожалением вздохнул. — Наказание получил ваш Лувсан. Отстранен пока от полетов. За некоторые художества в небе… Понятно?
Поздним вечером был разговор с отцом. За чаем Лодой как бы невзначай заметил:
— Если Максимка… То не беспокойся, мы его воспитаем.
Нелегко Лодою говорить об этом с дочерью, но он должен был сказать то, что думал.
— А я вот однолюб…