Теперь обратимся ко мне. Ты знаешь, что я тебя всегда любил. Лучшие воспоминания из немногих счастливых годов детства были связаны с тобою. Я верил в тебя, несмотря на твои увлечения и динабургскую историю, Все мои друзья и знакомые знали тебя заочно в том ореоле… сердечности, которыми окружала тебя моя любовь. Видя тебя за делом, семьянином и работником — я гордился тобою, я втихомолку радовался за тебя. И теперь после всего, что совершилось, после удара, глубину и тяжесть которого ты, вследствие разных обстоятельств, едва ли можешь себе представить, я все-таки не в силах вырвать из сердца сострадание к тебе, как не смогу отогнать от моей измученной души твой печальный образ. Но я должен, в настоящую важную минуту, говорить тебе правду. Поэтому, прежде всего, оставь всякую заботу обо мне, о моем имени, спокойствии и т. д. Об этом надо было думать прежде. Имей в виду только себя. Как брату мне одинаково тяжело сознавать тебя «в бегах» — или в Сибири, — а как общественному деятелю — твой процесс, огласка и т. д. не много прибавит к тому, что уже испытываю я, встречаясь ежедневно с людьми, знающими все — и с волнением и болью открывая газеты, подносящие мне «через час по ложке» корреспонденцию из Варшавы с рассказами о поступке и бегстве мирового судьи Кони с разными комментариями на этот счет. Твой будущий процесс немного значит в сравнении с тем, что я перечувствовал с точки зрения судьи, гражданина — и
Ты спрашиваешь, исчезнуть тебе безследно или явиться с повинною. Я понимаю безусловное исчезновение — как продолжающееся укрывательство здесь или за границею. Иного смысла этих слов, могущих явиться при мрачном настроении души, я не допускаю. У тебя не может быть так мало сердечной деликатности, чтобы ставить мне вопросы в таком смысле. Итак, дело идет только об укрывательстве или о явке. Но могу ли я дать тебе совета? Разве можно предусмотреть заранее результаты того и другого исхода.
Разве можно взять на свою ответственность сказать — возьми, избери этот, а не тот род жизни, — во всяком случае сопряженный со всякими лишениями?.. Как хочешь ты, чтобы я определял твое будущее, когда твое прошедшее слагалось вдали от меня и привело к таким, для меня безусловно непонятным, результатам? Практическую сторону вопроса ты опять должен решить сам…
Совет — это голос сердца, управляющего умом, — должных диктовать решение. Где у людей одинаковые нравственные идеалы — им нечего советовать друг другу, — где разные — они не поймут один другого. Я мог бы лишь сказать тебе как поступил бы я при выборе между побегом и судом. Но мы слишком разно развивались нравственно и в смысле характера, чтобы мое побуждение было указанием или законом для тебя. Вопрос не в том только, что ты
Итак — я ничего тебе не посоветую. Пусть твоя совесть укажет тебе что делать. Испытание должно было ее укрепить и голос ея тебе теперь слышнее, чем когда-либо.
Итак — я не дам тебе совета, а тем паче приказания. Ты муж, ты отец семейства — и ты сам должен распорядиться своею жизнью. Ты должен меня понять — и ты не должен предоставлять мне выбора, который всецело принадлежит тебе…
Но ты измучен и разстроен. Я все-таки спокойнее тебя. Поэтому я считаю себя вправе поставить перед тобою ряд вопросов об условиях того и другого исхода».
И дальше Анатолий Федорович рассматривает последствия побега и явки с повинной.
Известно ли, спрашивает он брата, что статья 359 Улож[ения] при побеге приговаривает к ссылке на поселение, а не на житье? Знает ли он, что существует конвенция со всею Европою о выдаче преступников (общих)? И что станет он делать за границею без знания языков? Прозябать в обществе русских выходцев?..
«Станет ли сил вынести все унижение, все страдание, все треволнения скитальничества, без семьи, привычных занятий и даже определенного имени? Правда, бывали и возможны случаи, что где-нибудь в Америке или даже Европе эмигрант находил себе, путем тяжелого труда, преимущественно мускульного, кусок хлеба и даже достаток. Уповаешь ли ты на это?»
