Конокрады полностью

Тифлисскій дилижансъ заночевалъ въ Пасанаур, вмсто Млетъ, — и мы, пассажиры, вс были рады радехоньки, потому что вотъ уже ровно часъ, какъ на встрчу намъ, вдоль по ущелью Арагвы, дулъ рзкій, леденящій кровь въ жилахъ, втеръ, а сама Арагва металась и клокотала вдвое сильне обыкновеннаго. Это значило, что въ Чертовой долин свирпствуетъ буря, а на Гудаур, пожалуй, даже и буря снжная. Вдь Гудауръ на переход отъ осени къ зим становится настоящимъ престоломъ Борея съ блыми власами и съ сдою бородой. Отъ Гудаура къ Млетамъ падаетъ отвсный спускъ. Человку, чтобы сойти по этому отвсу, надо сдлать, если онъ смлый и привычный къ горной ходьб путникъ, девять верстъ; на лошадяхъ-же, по шоссе, — двадцать дв версты крутыми зигзагами и перебгами. Но Борею съ блыми власами до людскихъ путей и тропъ нтъ дла и, когда онъ машетъ своимъ косматымъ рукавомъ на Гудаур, - внизу, въ Млетахъ, у подножія его престола, обывателямъ житья нтъ… А Пасанауаръ все-таки отъ этого ледяного безобразника подальше — на цлыя восемнадцать верстъ, что въ горномъ климат не шутка.

Въ душной общей комнат почтовой пасанаурской станціи усталость и жилое тепло, посл дорожнаго холода, скоро сморили сномъ всхъ пассажировъ. Не спали только я да мой сосдъ по имперіалу дилижанса, отецъ Мелетій — діаконъ изъ какой-то Терской станицы, возвращавшійся домой изъ Тифлиса, куда здилъ по церковнымъ дламъ. Это былъ человкъ огромнаго роста, широкоплечій, осанистый, солидный и степенный. Родомъ онъ былъ изъ терскихъ-же казаковъ, велъ у себя въ станиц большое хозяйство, край свой зналъ превосходно и по дорог разсказалъ мн много любопытнаго. Я лежалъ на жесткомъ станціонномъ диван навзничь, слдя за путешествіями таракановъ по блому потолку. Діаконъ тяжелыми шагами разгуливалъ по комнат, то и дло заглядывая въ темныя окна, — въ холодную ночь, смшавшую въ своемъ грозномъ гул вой и стоны втра съ грохотомъ и плачемъ Арагвы.

— Ну, погодка, — обратился Мелетій ко мн, замтивъ, что я лежу съ открытыми глазами. — Какъ подумаю, что, пожалуй, и за горами — тамъ, у насъ въ степи — пурга ходитъ, такъ, врите-ли, сердце и упадетъ… Вотъ даже спать не могу. Притомился, а сонъ не беретъ.

— А что, собственно, васъ тревожитъ?

— Да ужъ больно воровская ночь. Об руки злодю распутываетъ: бери, что плохо положено, — небось, никто не увидитъ! Въ нашей сторон — проснешься посл этакой ночки, такъ, къ конямъ-то пока дойдешь, трясешься, какъ въ лихорадк: цлы аль нтъ?

— Уводятъ?

— И не говорите. Эта наша оголтлая татарва — самый что ни есть вредный народъ по лошадиной части. Деньги, вещь какую-нибудь золотую или брильянтовую- не стянетъ, а коня, баранту, да вотъ еще оружіе, если хорошее, у родного отца уволочетъ, не пожалетъ… Меня, бсовы дти, два раза дочиста разоряли. И вдь какъ, бестіи, — Господи, прости мое согршеніе, — свое дло ловко налаживаютъ! Цлая наука у нихъ. Шайками ходятъ и все это мошенство свое точно на гусляхъ, по струнамъ, разыгрываютъ.

И онъ подробно разсказалъ мн, какъ былъ обокраденъ самъ и какъ вообще въ Терскихъ и Кубанскихъ станицахъ попадаютъ подчасъ въ руки лихихъ людеи добрые казацкіе кони…

— Представьте себ, что вы зажиточный станичникъ. Въ степи у васъ гуляетъ порядочная отара овецъ, а во двор стоитъ пять-шесть добрыхъ коней, и рабочихъ, и подъ верхъ, и въ разъздъ. Особенно дорогъ вамъ какой-нибудь «Гндой» или «Срый», — вы привели его изъ Ставрополя; онъ ваша гордость; вся станица завидуетъ вашему коню и хвалитъ его. Хвалятъ и зазжіе кабардинцы, но отъ ихъ похвалъ васъ бросаетъ и въ жаръ, и въ холодъ. Не то, чтобы вы боялись, что коня сглазятъ, — сглазить могутъ и свои, — но вамъ все-таки длается какъ-то не по себ, и, возвратясь домой, вы говорите своему брату, сыну, работнику:

— За Срымъ въ оба глаза смотри… Его Мехмедъ Рыжій облюбовалъ, — онъ спуска не дастъ.

Проходитъ нсколько дней. Вы забыли и думать о Мехмед, тмъ боле, что вашего Сраго успли посл того похвалить и Магома Косой, и Абдулка съ Сердитой Балки, и еще добрая дюжина удальцовъ, обычаями и свычаями своими ничуть не уступающихъ Мехмеду. Въ одинъ вечеръ вы съ тревогой смотрите на выползающія изъ-за степного горизонта тучи. Втеръ ихъ несетъ прямо на станицу, и втеръ сильный: если-бы подъ такимъ втромъ въ ближней за станицею балк изъ пушекъ стрляли, то въ станиц ничего не слыхать было-бы, а весь звукъ пошелъ-бы къ горамъ, хоть до нихъ два десятка верстъ, а то и больше, до станицы-же и двухъ не будетъ. Накрапываетъ дождь. Вы креститесь, качаете головой и за ужиномъ говорите сыну:

— Ты Степанъ, поди лягъ нынче во двор, подъ навсъ. Больно неладная ночь. Да Сраго-то навщай.