— Это верно, — согласилась Мариетта. — А что, если мы напишем: «Дорогой Консьянс»?
— Ах, очень хорошо, — хором откликнулись дед, Мадлен и г-жа Мари.
— А я так и написал: «Дорогой Консьянс», — заявил маленький Пьер, показывая листок, заполненный каракулями.
— Хорошо, — сказала Мариетта, — отступите немного от стола и держите подальше малыша Пьера, чтобы он меня не толкнул.
И она написала немного дрожащим, но вполне разборчивым почерком:
— А дальше? — спросила она.
Все переглянулись; чувства переполняли их сердца.
Будь среди них Консьянс, ангелы улыбнулись бы, радуясь словам, сказанным ему этими тремя женщинами. Но сочинение письма — это не столько душевный порыв, сколько работа ума.
Папаша Каде первым нарушил тишину:
— Пиши, что ты берешь в руки перо, чтобы спросить, как он себя чувствует.
— Но, дедушка, — нетерпеливо возразила Мариетта, — если уж я ему пишу, то он прекраснейшим образом поймет, что я держу в руке перо; не пишу же я при помощи лучинки, как малыш Пьер, а что касается его здоровья, то, слава Богу, мы знаем: оно в порядке, ведь мы отвечаем на письмо, где он говорит о своем хорошем самочувствии.
— Пиши тогда что хочешь, — отрезал папаша Каде, явно уязвленный нежеланием принять его предложение.
— Думаю, это лучшее, что мы можем сделать, — заявила Мадлен, чье материнское сердце доверилось сердцу девушки.
— Вы так хотите? — спросила Мариетта, радуясь и гордясь тем, что она достигла своей цели.
— Да, — все вместе ответили члены эпистолярного совета.
— Хорошо, тогда я пойду писать к нам, чтобы никто не мешал мне, как здесь. Как только закончу письмо, я принесу его вам и вы сократите его или дополните так, как сочтете нужным.
— Иди! — воскликнули все присутствующие.
И Мариетта, сопровождаемая только Бернаром, удалилась в хижину справа, куда она принесла перо, чернила и бумагу, и закрыла за собой дверь.
Через полчаса девушка вернулась. Написала она четыре страницы. Правда, огромное напряжение ее мысли проявилось, быть может, в большой величине некоторых букв, в чрезмерно частых абзацах и в неуверенности строк, то забирающихся постепенно вверх, то столь же беспричинно соскальзывающих вниз на правой стороне листа.
При появлении Мариетты все поднялись и все уста, а вернее, все сердца выдохнули одно слово: «Посмотрим!»
Девушка начала читать дрожащим голосом, как это бывает с авторами, сомневающимися в своем успехе:
— Вот как! — прервал чтение папаша Каде. — Ну а я? Разве я не был счастлив тоже? Хорошенькое дело, меня-то забыли, словно я уже умер!
— Ох, дедушка, это правда, — признала Мариетта. — Простите меня, но это очень легко исправить. Малыш Пьер, сбегай-ка за чернилами и пером!
Малыш перебежал через улицу и принес то, что просила сестра.
Мариетта взяла перо, вставила два слова и снова стала читать:
Разволновавшись, Мариетта остановилась.
— Ну, что, неплохо? — спросила она.
— Да! Да! Да! — подтвердили все хором.
Маленький Пьер даже захлопал в ладоши — так все это ему понравилось.
— Тогда, — сказала приободренная Мариетта, — я продолжаю:
