— Это что, вроде отступного? — съязвила она, всё еще полная обиды. Лицо Понизова болезненно исказилось.
— Какая же ты всё-таки… — он сглотнул. — Рассказываю, чтоб была готова, если вызовут. В ходатайстве указал, что в плен попала, будучи сотрудницей моего фронтового психиатрического госпиталя, потому что не бросила душевнобольных пациентов. Что после освобождения, работая в нашей больнице, проявила себя… Прошу, чтоб восстановили в звании и вернули ордена… Ксюша! Я всех, кого мог, подключил, и… пожалуйста! Пожалуйста!
Длинные пальцы его впились в женские плечи, принялись непроизвольно оглаживать.
— Знаешь, скольких потерял? — прижимая ее, страстно бормотал Понизов. — Одна наша с тобой судьба переломанная чего стоит! Не хочу больше терять! Лучше перемолчать! Забиться и — перетерпеть. Главное, чтоб без подлости.
Ксюша, задыхающаяся, готовая простить и уступить, вдруг энергично уперлась руками в его грудь.
— Что? — не понял Понизов.
— Да всё то же! По лагерям мордовали меня. А душу будто из тебя вынули!
С усилием освободилась. Выскочила в коридор.
— Видеть тебя, такого, не желаю! — донеслось оттуда.
Понизов тяжко осел в служебное кресло. Достал наощупь валокордин, накапал, выпил, боясь разлить. Отдышался и — потянул к себе дело Константина Пятса.
Начиная с 1940 года я содержусь без распоряжения суда и без каких-либо обвинений в заключении в России, …где я как президент Эстонской Республики всячески подвергаюсь унижениям и где моя жизнь находится под угрозой. Из-за преклонного возраста и неописуемо тяжелых условий жизни мое здоровье здесь сильно ухудшилось. Трудно описать всё то грубое насилие, которое применяли здесь в отношении меня: у меня отобрали мое личное имущество, мне запретили использовать собственное имя. Здесь я всего лишь № 12, мне даже не разрешают переписываться с семьей и получать от нее какую-либо помощь. Пища здесь плохая, я ослабел, ухудшились слух и зрение… Родившись свободным, я хотел бы и умереть на свободе…»
Нянечка Елена Ивановна Бабанова, попросту — тетя Лена, полненькая, аккуратная и, несмотря на свои пятьдесят, шустрая и энергичная, открыла дверь палаты, сложила на свободную койку постельное белье, линялое, стиранное-перестиранное.
— Доброе утро, — произнесла она ласково.
Палату на шесть коек накануне перераспределили, так что навстречу медсестре поднялся единственный обитатель: костлявый длиннющий парень 27 лет с буйными жесткими вихрами. Даже коротко остриженные, они походили на подровненные секатором заросли кипариса. Вопросительно кивнул на белье.
— Новый сосед тебе, Князюшка, — Елена Ивановна принялась ловко заправлять койку. — Ты ж не думал в одиночестве досидеть?.. Говорят, резидент какой-то, — сообщила она доверительно. — Не, путаю. Бери выше, — президент!
Новость пациента по кличке Князь не обрадовала.
— Не буйный хоть? — буркнул он.
— А хотя б и буйный.
Елена Ивановна, довольная розыгрышем, тонко засмеялась.
— А ничего, не боись! Этот буйный, если бузить начнет, сам же первый и рассыплется в лапшу. Да щас увидишь.
Она «взбодрила» тощую подушку и вышла, лукаво улыбаясь. Нимало не успокоенный, Князь вперился в оставшуюся приоткрытой дверь.
Послышалось неровное постукивание клюки. В палату, наваливаясь на нянечку, вошел старик в обвисшей, не по размеру пижаме. Поддерживаемый заботливой Еленой Ивановной, опустился на приготовленную койку.
— Располагайся до утра, — предложила тетя Лена. — А там доктор придет, назначит, чего надо. А если что срочно, вот сосед. Он тут старожил, заместо старосты. Всё знает — поможет. Ну, знакомьтесь, стало быть, мальчики.
Нянечка вышла. Старик отдышался.
— Номер 12, — представился он.
— А меня можете без церемоний — Князем, — снисходительно разрешил Князь. — Нынче мы, дворяне, без затей, запросто.
Мальчишеская надменность соседа старика позабавила.
— И из каких же вы князей, позвольте спросить: испанских, австрийских? Может, князь Монако?
— Из русских, — Князь насупился. — Просто русский князь.
— Просто князей не бывает, — не поверил старик. — Наверное, с этим сюда попали? А фамилия, случаем, не Князев?
Князь раздраженно повел худым плечом.
