1. «Когда в 1767 году этот осовремененный британский парламент, будучи к тому времени приверженным принципу неограниченного и не подлежащего ограничению суверенитета парламента, провозгласил, что парламентское большинство может принять любой закон, который считает нужным, в колониях это было встречено возгласами ужаса. Джеймс Отис и Сэм Адамс в Массачусетсе, Патрик Генри в Виргинии и другие вожди прибрежных колоний вскричали „Измена“ и „Великая хартия вольностей“! Эта доктрина, настаивали они, разрушила сущность всего, за что воевали их британские предки, убила саму душу той возвышенной англосаксонской свободы, за которую умирали мудрецы и патриоты Англии»[365]. Так один из современных американских поклонников неограниченной власти большинства описывает начало движения, которое привело к новой попытке защитить свободу индивида.
Вначале движение было основано исключительно на традиционных представлениях о свободах англичан. Не только Эдмунд Вёрк и другие сочувствующие англичане говорили о колонистах, что они «преданы не просто свободе, но свободе в соответствии с английскими идеями и на английских принципах»[366]; колонисты и сами держались того же взгляда[367]. Они чувствовали, что защищают принципы вигской революции 1688 года[368]; и так же как «высокопоставленные виги пили за генерала Вашингтона, ликовали оттого, что Америка сопротивлялась, и настаивали на признании независимости»[369], так и колонисты пили за поддерживавших их Уильяма Питта и государственных мужей из партии вигов[370].
В Англии после полной победы парламента концепция, согласно которой ни одна власть не должна быть произвольной и любая власть должна быть ограничена высшим законом, начала быстро забываться. Но колонисты унесли эти идеи с собой и теперь обратили их против парламента. Они возражали не только против того, что они не представлены в парламенте, но и в еще большей мере против того, что он не признает никаких пределов своей власти. Потребовав от самого парламента соблюдать принцип правового ограничения власти высшими принципами, американцы захватили инициативу дальнейшего развития идеала свободного правления.
Им, как никому другому в подобной ситуации, необычайно повезло в том, что среди их вождей оказался ряд глубоких знатоков политической философии. Примечательный факт состоит в том, что в то время, когда новая страна во многих отношениях была еще очень отсталой, о ней можно было сказать, что «только в политической науке Америка занимает первое место. Шесть американцев стоят на одном уровне с самыми выдающимися европейцами, со Смитом и Тюрго, Миллем и Гумбольдтом»[371]. Более того, они были пропитаны античной традицией не менее любого из числа английских мыслителей предыдущего столетия и были превосходно знакомы с идеями последних[372].
2. До окончательного разрыва с метрополией требования и аргументы, выдвигавшиеся колонистами в конфликте с ней, опирались исключительно на права и привилегии, на которые они претендовали как британские подданные. Только обнаружив, что британская конституция, в принципы которой они твердо верили, имеет мало отношения к реальности и не может защитить их от притязаний парламента, они решили, что необходимо, чтобы у них появилось основание, которого им не хватало[373]. Они рассматривали в качестве базовой доктрины то, что сущность любого свободного правления состоит в «фиксированной конституции»[374] и что такая конституция означает ограниченное правление[375]. Из их собственной истории им были известны письменные документы, определяющие и ограничивающие власть государства, такие как Мэйфлауэрское соглашение[376] и хартии отдельных колоний.
