Ольга Николаевна почувствовала создавшуюся напряженность и начала потчевать гостей. Она с материнской заботливостью накладывала Пральникову в тарелку кусочки повкуснее и собственноручно налила ему фужер вина, который он осушил залпом.
Я уже было решил приступить к делу, как Пральников спросил:
– Послушайте, а это что там в пузатой бутылке?
– Коньяк.
– Можно попробовать?
Я посмотрел на Лукомского. Тот пожал плечами. Ольга
Николаевна и тут проявила свойственный ей такт. Она достала из буфета самую маленькую рюмку.
Я выполнил роль виночерпия и поднялся с бокалом в руке.
– Я говорил о славной когорте физиков, пробивающих путь к познанию мира, о том, что все мы – наследники
Ньютона, Максвелла, Эйнштейна, Планка…
– Птолемея, – неожиданно прервал меня Пральников.
Он уже каким-то образом умудрился опорожнить свою рюмку.
– Если хотите, то и Птолемея, и Лукреция Кара, и многих других, которые…
Он снова не дал мне договорить.
– Кара оставьте в покое! Он все-таки чувствовал гармонию природы. Ньютон, пожалуй, тоже. А вот вы все –
прямые наследники Птолемея.
– Это с какой же стороны?
– С любой. Птолемей создал ложное представление о
Вселенной, но к нему на помощь пришла математика.
Оказалось, что и в этом мире, ограниченном воображением тупицы, можно удовлетворительно предсказывать положение планет. Сейчас такой метод стал господствующим в физике. Вы объясняете все, прибегая к математическим абстракциям, заранее отказавшись от возможности усваивать элементарные понятия.
Тут вмешался Лукомский.
– Не забывай, Андрей, что при переходе в микромир наши обычные представления теряют всякий смысл, но заменяющие их математические абстракции все же дали возможность осуществить ядерные реакции, которые…
Пральников расхохотался.
– Умора! Тоже нашли пример! Да испокон веков люди производят себе подобных, хотя до сих пор никто не понимает ни сути, ни происхождения жизни. Какое все это имеет отношение к познанию истины?
Этого уже не выдержала Ольга Николаевна. Она биолог и никогда не позволяет профанам вторгаться в священную для нее область.
– Охотно допускаю, что вы не представляете себе происхождения жизни, – сказала она ледяным тоном. – Что же касается ученых, то у них по этому поводу не возникает сомнений.
– Коацерватные капельки?
– Хотя бы.
– Так… – сказал он, вытирая ладонью губы. – Значит, коацерватные капельки. Пожалуй, на уровне знаний прошлого века не так уж плохо. Сначала капелька, потом оболочка, цитоплазма, ядро. Просто и дешево. Но как быть сейчас, когда ученым, – он очень ловко передразнил интонацию Ольги Николаевны, – когда ученым известна, и то не до конца, феноменальная сложность структур и энергетических процессов клетки, процессов, которые мы и воспроизвести-то не можем. Что ж, так просто, под влиянием случайных факторов они появились в вашей капельке? Я видел, как трудно было сдерживаться Ольге Николаевне, и пришел ей на помощь, использовав, возможно, и не вполне корректный прием.
– Вы что ж, в бога веруете?
Он с каким-то озлоблением повернулся ко мне.
– Я ищу знания, а не веры. Верить все равно во что, хоть в сотворение мира, хоть в ваши капельки. Между абсурдом и нелепостью разница не так уж велика.
Лукомский еще раз попытался исправить положение.
– Зарождение жизни, – сказал он, – это антиэнтропийный процесс, где обычные вероятностные законы могут и не иметь места. Мы слишком мало еще знаем о таких процессах, чтобы…
– Чтобы болтать все, что придет на ум. Не так ли?
– Совсем не так!
– Нашли объяснение образованию симфонии из шума.
Антиэнтропийный процесс! А что дальше? Вот вы, – он ткнул пальцем по направлению к Ольге Николаевне, –
считать умеете?
– Думаю, что умею.
– Не в том смысле, сколько стоит эта рыба, учитывая ее цену и вес, а в том, сколько лет требуется, чтобы она появилась в общем процессе биологического развития.
– Мне не нужно это считать. Существует палеонтология, которая дает возможность хотя бы приблизительно установить…
– Что между теорией изменчивости и естественного отбора, с одной стороны, и элементарными подсчетами вероятности случайного образования сложных рациональных структур – с другой – непреодолимая пропасть.
Тут уже антиэнтропийными процессами не отделаешься!
Я понял, что пора кончать, и подмигнул Лукомскому.
– Ну что ж, – сказал он, вставая, – мы как-нибудь еще продолжим наш спор, а сейчас разрешите поблагодарить.
Нам пора.
Судя по всему, он был в совершенной ярости.
– Ну как? – спросил я Ольгу Николаевну, когда мы остались одни.
– Трудный ребенок! – рассмеялась она. Думаю, что это было правильным определением. Насколько я знаю, Семен
Ильич Пральников до самой смерти тоже оставался трудным ребенком.
Все же должен сознаться, что первая встреча с Андреем
Пральниковым произвела на меня тягостное впечатление.
Этот апломб невежды, этот гаерский тон могли быть лишь следствием нахватанных, поверхностных сведений и никак не свидетельствовали не только о сколь-нибудь систематическом образовании, но и об элементарном воспитании.
