Контакты с утопленником полностью

Да, точно так он выразился: «Его ничто не остановит». И, к моему недоумению, именно эта фраза словно вызвала у всех, за исключением меня и, конечно, Дони, одно и то же чувство — отчего их лица искривила одна и та же гримаса.

Гримаса глубокого, но тем не менее какого-то, пожалуй, привычного для них отвращения.

Дони побледнел, они испугали его единством своей неприятной реакции. А мне сделалось плохо. Словно я уже видела их всех, тонущих в помойной яме… где они ждали меня, в полной уверенности, что и я скоро окажусь там. Я встала. Пробормотала или вообразила, что пробормотала совершенно неподходящее в данном случае «Приятного вечера» и тоже с отвращением, но не к их общему тайному чувству, а к ним самим, покинула столовую. Последнее, что я услышала, торопливо шагая по коридору, был голос Юлы.

— Ну, давайте допьем вино, — говорила она. — За твое здоровье, мама!

Господин Халдеман ждал меня перед дверью своей комнаты. «Его ничто не остановит». В руках он держал темные очки — в десятом часу вечера? — и поверх рубашки накинул жилет в мелкую черно-белую клеточку. Он смотрел на меня глазами очень любвеобильного, но страшно голодного бульдога: «Его ничто не остановит»!

— Поговорим у меня в комнате или где-нибудь в другом месте?

— Я… Я плохо себя чувствую.

— Я тоже. — Сунув очки в кармашек жилета, он схватил меня за руку. — Ладно, пойдем.

Он втащил меня в свою комнату… Надо вырваться, убежать от него! Или позвать на помощь?.. Мы сели друг возле друга на кровати.

— Я не хочу говорить. Ни о чем, — прошептала я.

— Хочешь, — прошептал и он. — Знаю. Вижу.

И я с удивлением поняла, что он прав: я хотела. Что-то заставляло меня хотеть. Что-то, зарождающееся во мне самой, что-то гораздо более сильное, чем любопытство, какая-то жажда выслушать его, почти равная его жажде быть выслушанным.

— Джесси заслуживает твоего внимания, Эми. Она заслуживает благосклонного внимания любого человека. К ней надо быть великодушным уже за одно то, что она ребенок. Нельзя иначе. Я говорю это тебе, хотя осознаю уязвимость своей позиции. Ты, наверное, подумаешь: «Ну, он ее брат, он пристрастен…» Верно, я пристрастен. Я люблю ее. Всегда любил ее, абсолютно всегда, без минутки, секунды исключения. Запомни это.

Он замолчал, может, чтобы дать мне возможность «запомнить». Его рука продолжала держать мою, уже слегка влажную от его липкого пота. Я не отодвигалась. Я начала чувствовать и другую его близость — не физическую, стареющего мужчины с выпирающим под некрасивым жилетом брюшком, с плешивым теменем и лицом, лоснящимся, с большими порами… и губами, слюнявыми… Я улавливала все отчетливей и близость существа внутри него. Маленького существа. Страдающего. Человеческого.

— Она красивый ребенок, стройная, с голубыми глазами и волосами, падающими на плечики черными кудряшками, а когда она смеется, то на щечках у нее появляются ямочки. Да, да, она очаровательная девочка. И необыкновенно подвижная, как зайчик, это ты тоже запомни.

Он снова замолчал. Давая возможность запомнить себе, а не мне — эта мысль была нелепой, но я согласилась с ней без удивления. В ней проступала истина.

— После катастрофы мой дядя с женой взяли нас к себе. Там я узнал о смерти мамы…

«Не смогла она оправиться, бедная, не смоглааа», — старательно причитала Аурелия.

Господи, что еще за Аурелия? Халдеман о ней вроде бы не упоминал.

— Джесси тогда был всего годик, — продолжал он, — она так ничего и не поняла. Да и я вскоре обо всем забыл. Мы жили очень спокойно благодаря заботам дяди и тети Аурелии. У нее не было и не могло быть детей, поэтому она сильно привязалась к нам. И особенно к Джесси.

Но Джесси росла.

— Такая милая девочка, только начала ходить, пухленькая, шатается из стороны в сторону, протягивает ручки, смеется…

Ей семь лет. Нескладная. Коротконогая. С вечно спутанными курчавыми, как у негритенка, волосами. Носит очки. С выпуклыми, как у лупы, стеклами. Они делают ее еще более некрасивой.

Я видела ее. Помнила ее — я, которая несколько минут назад и не подозревала о ее существовании.

— Господин Халдеман, я правда плохо себя чувствую!

— …смеется. «Мама, мама!» Аурелия так научила ее говорить. Мама.

«Перестань называть меня мамой, Джессика. Ты уже не маленькая. Прекрасно знаешь, что я тебе не мать. Не мать! И ни к чему, чтобы люди вокруг думали обратное».

Я слышала голос этой женщины, помнила его… Халдеман всматривался в меня тяжелым темно-коричневым взглядом. Но и я всматривалась в него. Боже! Мы были словно прикованы друг к другу. Не могли пошевелиться. Мы.

— Когда Джессика подросла, она стала моим самым верным другом. Мы бродили по городу, вместе ходили на пляж, забирались на скалы. Я тебе говорил, что она была подвижная, как зайчик.