Карвонен загадочно улыбнулся и снова принял самодовольный вид – предположение Хартикайнена показалось ему наивным.
– Нет, Намибия. Затяжная гражданская война, которая завершилась лишь в 1988-м, с выводом южноафриканских войск. А что происходит всякий раз, когда войны заканчиваются? – вопрос явно был риторическим, так что Хартикайнен даже не пытался ответить.
– Начинается восстановление. К тому же Намибия ещё пару лет после этого шла к независимости. А такая обстановка открывает простор для всяческих балаболов.
– Таких, как Ханнес Лехмусоя?
– Бинго! – воскликнул Карвонен.
Сначала «Лехмус» включился в портовое строительство в Уолфиш-Бей, потом в проекты по развитию. Один коллега Карвонена как-то летал в Намибию, чтобы ознакомиться с деятельностью финских компаний, и Лехмусоя принял его на своей ферме. Вернувшись в Финляндию, коллега навёл справки и выяснил, что участок имеет отношение к какому-то проекту с государственным финансированием.
– И проект этот совершенно не подразумевал, что новоявленный патрон будет использовать участок как собственные угодья, – сказал Карвонен.
– И при этом Ханнесу удалось отвертеться?
– Да. У него был отличный юрист.
– Это совершенно не вяжется с образом Ханнеса Лехмусоя из некролога, – заметил Хартикайнен.
– Просто он увёз свою жадность в другую страну. А что – весьма ходовой экспортный продукт!
– Неплохо подсуетился, – заметил Хартикайнен и зажмурился – солнце било в глаза, отражаясь от иллюминатора соседней яхты.
Он полез за тёмными очками, но карман оказался пуст – очки Ray-Ban в чехле лежали на столе.
– Финн никогда не заметит подвоха от соотечественника, – произнёс Карвонен. – Я не устану это повторять.
Паула заглушила машину и теперь тишину нарушал лишь нескончаемый монолог Ренко – на сей раз посвященный концептуальному искусству. За короткую поездку он успел провести параллель между контейнером Паавали Кассинена и писсуаром Марселя Дюшана[14].
– А ты какое искусство предпочитаешь? У тебя есть любимое произведение? – полюбопытствовал Ренко, выходя из машины.
Паула вспомнила «Звёздную ночь» Ван Гога, которую видела в Музее современного искусства в Нью-Йорке. На тот момент она не знала о художнике ничего, кроме имени, но, увидев знакомую картину, чуть не расплакалась, сама не понимая отчего. Полотно словно вышло из рамы или, точнее, на какой-то момент проникло в её естество.
Сейчас репродукция «Звёздной ночи» висела у неё на стене, но уже так не будоражила. Максимум – вызывала грустное воспоминание о переживании, которое больше не повторилось.
Паула попыталась взглянуть на окружающий пейзаж глазами Ван Гога. Увидела следы кисти в высокой траве, иссохшей и пожелтевшей уже в разгар лета. Вверху полотна широкими мазками – палящее солнце. Здесь к жёлтому примешивались тонкие оранжевые линии. За сетчатым забором синели штабеля контейнеров, придавая пейзажу оттенок нереальности.
– Ну, не каждый обязан быть ценителем искусства, – голос Ренко, как показалось Пауле, прозвучал снисходительно.
Ивовые ветви прорастали через рабицу. К забору был прикреплён синий баннер, который наверняка надувался на сильном ветру. На баннере большими белыми буквами было написано: Basswood[15]. To же слово красовалось и на многих контейнерах.
Вдали за складской территорией виднелась стройплощадка с подъёмным краном, похожим на аиста, который несёт младенца в бетонной люльке в светлое будущее.
– Смотри-ка, и здесь люди работают, – пробормотал Ренко, тоже заметивший стройку.
Ворота были открыты. Возле будки охранника курил Лаури Аро. Рядом стояла миниатюрная женщина – они о чём-то беседовали в облаке табачного дыма. Потом женщина кивнула в направлении полицейских, и Аро бросил недокуренную сигарету в траву. Шагнув было в направлении Паулы и Ренко, он вернулся и затушил окурок ботинком. Паула с напарником стояли, одинаково прикрыв глаза от солнца.
– Что здесь делает Аро? – удивился Ренко.
– Хочет услышать наши вопросы. И особенно – ответы на них.
– Зачем?
– Он же юрист.
Аро подошёл и протянул руку, но вспомнил, что знакомство состоялось ещё вчера. Теперь он смотрел на свою ладонь так, словно она повинна в неуместном жесте.
– Надеюсь, моё присутствие никому не помешает. Я обязан быть в курсе всего, что имеет отношение к концерну, – пояснил Аро. – Скажите сразу, если хотите переговорить с госпожой Каакко наедине.
– Вряд ли это необходимо, – ответила Паула.
Женщина протянула Пауле руку и представилась.
Голос у Ритвы Каакко оказался низкий и хриплый, а маленькая ладошка – грубоватой. Женщина походила одновременно на дальнобойщика и на леди. Духи у неё были первоклассные, но надушилась она слишком сильно. Бежевый костюм с шортами выглядел дорого, однако ноги, обутые в модные туфли, были небритые.
– Госпожа Каакко – директор по логистике, – пояснил Аро.
– Это официальное название должности. Хански называл меня королевой контейнеров, – с гордостью сказала Каакко.
– Хански? – удивился Ренко.
– То есть Ханне с.
– Ханнес Лехмусоя, – строго добавил Аро.
Ему явно не понравилась такая фамильярность в отношении покойного главы концерна.
