Осень 1981 года для Лиды Горшковой выдалась особенно «жаркой». На первый взгляд ее жизнь — мечта любой советской женщины: неплохое материальное положение, она правая рука директора депо «Монорельс», а на горизонте уже маячит Москва, приемная дочь Светлана пошла в школу, да и на личном фронте всё вот-вот наладится. Но то, что произошло, изменило всё…
В коммуналке, что на проспекте Механизаторов, пахло мышами, огуречно-укропным рассолом, духами «Красная Москва» и звенящей тишиной, которую лишь изредка разбавляло трамвайное дребезжание, но где-то далеко, аж на проспекте.
Сама упомянутая квартира, как в принципе весь райончик на Механизаторов, могли бы считаться довольно-таки уютными, если бы не люди. Сейчас две из четырех комнат пустовали — Валерий Горшков после развода и неудачного «вразумления» непослушной супруги прятался где-то в казематах местной психушки, а пожилая соседка Римма Марковна оказалась тем ещё тёртым калачом: быстренько сориентировалась и пристроилась в приживалках у недорезанной супруги Горшкова. Остальные же обитатели — Фёдор Петров (в миру — Петров-Водкин, тунеядец и инвалид с явно липовой справкой) и многодетный крановщик Грубякин с «любимой» тёщей Клавдией Брониславовной, в борьбе за лишние квадратные метры заветной жилплощади регулярно вели кровопролитные коммунальные войны, с попеременным успехом пытаясь выжить друг друга.
Допотопное радио в недрах кухни внезапно кашлянуло и громко пожаловалось скрипучим голосом:
— Московское время, двенадцать часов!
Затем раздался треск, пощёлкивания и голос торжественно продолжил:
— В эфире передача для трудящихся «В рабочий полдень».
После этого раздалось небольшое потрескивание и голос ведущей, явно взбодрившись, с придыханием проинформировал:
— Наша слушательница, Раиса Ивановна Бобрик, швея-мотористка из поселка Хряпино, просит, чтобы мы поставили для неё песню «Бубенцы звенят, играют» в исполнении Леонида Утёсова.
Заиграла песня о бубенцах и суровой судьбе бедной невесты.
— Мама! Сделайте потише! Я же Лёшку укладываю! — возмущённо крикнула из комнаты Зинка, супруга Грубякина.
В доказательство раздался детский рёв. Музыка моментально стихла.
Когда Элеонора Рудольфовна, мать Валеры Горшкова, вошла на кухню, Клавдия Брониславовна, в старом халате и в бигуди, как раз помешивала что-то в кастрюльке, судя по запаху — манную кашу, и тихо ворчала себе под нос.
— Здравствуйте, соседушка, — слащаво расплылась в улыбке Элеонора Рудольфовна, — а что это вы концерт по заявкам сегодня не слушаете? Радио опять сломалось?
Клавдия Брониславовна зло вспыхнула и принялась ещё активнее перемешивать кашу.
— Да, какое там радио! — расстроенно проворчала она, — Зинаида Алёшеньку спать сейчас укладывает, вот и стараюсь не шуметь. Как же это всё надоело, если б вы только знали! Невозможно в такой тесноте жить — ни радио не послушать, ни телевизор посмотреть! Сил моих больше нету!
— Да, кошмар, — с готовностью поддакнула Элеонора Рудольфовна, набирая воду в чайник, — с возрастом всё больше хочется тишины и спокойствия.
— И главное, зятю всё никак квартиру не дают!
— А вы в профком писали? — подкинула дровишек Элеонора Рудольфовна.
— Да что там писать! — аж вскинулась Клавдия Брониславовна, и, понизив голос до шепота, чтобы Зинка не услышала, тревожно продолжила, — он же, гад такой, хоть и ударник на производстве, но в Партию наотрез вступать отказался. Представляете? Но это то ладно, но он же прилюдно заявил на партсобрании, дебил такой! Критиковать начал, скотина! Вот теперь с квартирой и маринуют. А я говорила Зинке, не выходи за него! Так кто ж меня послушается?!
От злости Клавдия Брониславовна так резко сдёрнула кастрюльку с конфорки, что чуть не расплескала всю кашу.
— «Кто ж меня, мамо, с четырьмя детьми замуж возьмёт?» — перекривила она Зинку гнусным голосом и, торопливо оглянувшись на дверь, не услышала ли Зинка, продолжила жаловаться, — лучше бы без этого своего замужа сидела. Давно бы уже квартиру, как матери-одиночке, дали бы.
— Ну да, как раз вон в новом микрорайоне дома строятся, с улучшенной планировкой, — поддакнула Элеонора Рудольфовна, с удовольствием ковыряя больное место соседки, — трёхкомнатную сразу дали бы вам. Ой, не выключайте газ, я чайник поставлю.
Клавдия Брониславовна только яростно засопела и принялась мыть посуду.
— Там же и парк рядышком, и до поликлиники всего две остановки, — продолжила сыпать соль на рану Элеонора Рудольфовна, откручивая газ побольше, — я вот одна живу в двухкомнатной квартире. Какая красота, скажу я вам! Что хочу — то и делаю. И никто мне не указ!
— Если бы этого алкаша Петрова выжить, — мечтательно протянула Клавдия Брониславовна, — можно было бы расширить жилплощадь. Да и комната Миркиной вон пустая стоит, никак не подобраться!
— Ну ничего, вот скоро мой Валерочка вернется и наведёт тут порядок… — торжественно сообщила Элеонора Рудольфовна, с заговорщицким видом.
— А как же…? — округлила глаза Клавдия Брониславовна и осеклась на полуслове.
— Что как же?
— Ну, Лидия как же?
— Аааа… тварь эта! — зло фыркнула Элеонора Рудольфовна, пыл которой сразу поутих.
Теперь уже Клавдия Брониславовна с удовольствием прошлась по нервам соседки:
— Она же его сразу посадит.
