Почему из нас получаются такие превосходные рабыни? Да потому, что это то, чем мы хотим быть.
Конечно, я знала, что хотела стоять на коленях и принадлежать, причём знала это, даже живя на своей родной планете. Таким образом, для меня быть принесённой на Гор было, по-своему, даже больше, чем просто осуществлением мечты, это было восстановлением человеческой и биологической справедливости, восстановление законности природы, возвращение меня на путь моего сердца, водворение меня в мир, в котором у меня не будет никакого выбора, кроме как быть собою. Здесь, я оказалась у ног мужчин, именно там, где мне надлежало быть, здесь я осознала свою истинную личность, здесь я осознала себя женщиной.
Я дотронулась до своего ошейника.
Меня не раздражало быть рабыней.
«Нет, нет! — мысленно одёрнула себя я. — Я — женщина Земли! Я должна отрицать порывы своего сердца! Меня этому научили! Разве политические запреты не должны превалировать над биологией? Какие она имеет права перед правилами, изобретенными специально для того, чтобы помешать ей и ниспровергнуть её? Гони от себя свою природу. Что в ней такого, чтобы она могла оправдать себя, за исключением реальности, крови и потребностей?» Я знала то, к чему меня приучали, тысячей способов и тысячу раз. Но, почему всё это казалось мне таким фальшивым и столь чуждым, даже там, в моём бывшем мрачном, несчастном, загрязнённом, искривлённом мире? Каковы были его побуждения, каких целей он пытался достичь, чьи программы он собирался продвигать? Уверена, не мои, уверена, не те, которые я бы признала или сочла благоприятными. Уместно ли, чтобы культура была основана на разобщении и ненависти? Отрицаемая природа является природой отравленной. Погода, течение рек, циркуляция крови обходятся без идеологии, они самостоятельны, чисты, невинны и честны.
Неужели для людей было бы настолько неправильно, спрашивала я себя, быть самими собой?
День клонился к закату. Я уже не была уверена, как далеко я могла бы находиться от корабельного лагеря и Александры.
Пусть большой корабль отправляется, куда ему вздумается. Я теперь далеко. Они не посадят меня на цепь в каком-нибудь из его трюмов, им не запереть меня в клетке, как какого-нибудь верра.
Я снова оглянулась на толстый клубок лиан и стручков, которые, я нисколько не сомневалась, были крупным кустом-пиявкой.
Теперь-то я понимала, насколько незавидной могла бы быть судьба рабыни, в чём-либо не угодившей хозяину, и брошенной голой и связанной такому голодному жадному до крови растению.
Внезапно ко мне, испугав меня до слабости в коленях, пришло понимание того, что я, после своего побега, могу считаться именно и только такой неугодной рабыней.
Не важно.
Им меня не вернуть.
Я достаточно умна, чтобы не позволить им сделать это.
Мне следовало спешить. Вот только я совершенно не горела желанием пробираться через ночной лес. Что если в темноте я по неосторожности заберусь в заросли другого такого голодного и жадного растения?
А ещё меня уже не на шутку начал терзать голод, но не видела ничего, что можно было бы съесть.
