Одна из девушек сказала, что я хотела господина. Несомненно, она была права. Какая рабыня не жаждет найти своего господина? И какой мужчина не жаждет найти свою рабыню? Я начала ощущать, и теперь довольно часто, некое беспокойство в своём животе, некий дискомфорт, который, я боялась, со временем мог стать нестерпимым и невыносимым. Я даже представить себе боялась, насколько ужасны могли оказаться потребности рабыни, и насколько беспомощна она в их плену. Конечно, я должна сопротивляться росту рабских огней внутри моего тела! Насколько же беспощадны мужчины! И как забавляет их то, что они с нами сделали. Так не лучше ли быть ледяной свободной женщиной, рафинированной и сдержанной, не терзаемой потребностями её тела, не обеспокоенной, инертной и безмятежной? Что это по сравнению с ошейником, осознанием себя принадлежащей, как могло бы принадлежать животное? Что настолько преобразовывает нас, заставляет жалобно и беспомощно ползти к ногам рабовладельцев? Я помнила, как рабыни в доме, где меня обучали, стонали и кричали, царапали пол и умоляли. Я ни в коем случае не должна позволить себе так страдать, ни в коем случае не должна позволить себе становиться не больше, чем никчёмной, выпрашивающей ласки игрушкой властного животного. Но я боялась, что как бы я изо всех сил ни сопротивляясь этому, как бы ни трепетала перед этим, это могло быть сделано со мной, и это будет сделано со мной. Я была кейджерой! Но, спрашивала я себя, действительно ли свободные женщины настолько отличаются от нас? Сколькие из них, задавалась я вопросом, в одиночестве своих спален, рыдали, стонали и ворочались под одеялами, в расстройстве избивая свои шелковистые, холодные от их слёз подушки?
Было уже довольно поздно.
В доме мне преподали кое-что о том, как нужно ублажать мужчин, и охранники, которые под наблюдением, как это общепринято, испытали и проверили меня, похоже, были довольными моими реакциями, пусть и рудиментарным и зарождающимися, какими они, возможно, были на тот момент. В последний раз я просила его не оставлять меня, но он, смеясь, оттолкнул меня от себя. Конечно, к тому времени, как я вышла на аукцион, у меня уже было некоторое понимание того, чем я была, и что будет от меня ожидаться. Охранники в темнице были более милосердны, и мы все там находившиеся, в том числе и я, иногда соперничали друг с дружками за то, чтобы ублажить их.
Я никак не могла уснуть, то и дело перекатываясь с боку на бок на опавших листьях под лунами Гора.
Конечно, моё тело говорило мне о моей потребности в господине. Я предположила, что со временем, оно начнёт просить и требовать господина.
Я часто вспоминала одного мужчину, чаще других, чаще всех остальных.
Но он так и не использовал меня для своего удовольствия.
Как глупо, что девушка жаждет определённого господина, что должен быть тот к чьим ногам она желает прижать свои губы больше всего.
Она что, не знает, что она — простая рабыня, предмет, посуда для удовольствия мужчины, для удовольствия любого мужчины?
Я никогда не увижу его снова.
Он отослал меня, бегло осмотрев в выставочной клетке. Мы теперь находились где-то, далеко на севере. Брундизиум остался далеко позади. Я не знала, куда нас ведут, за исключением того, что то место называют тарновым лагерем.
Я никогда не увижу его снова.
Я плакала, нежеланная, покинутая, варварка рабыня.
Я немного покрутила руками в верёвках. Это было бессмысленно, конечно. Меня связал гореанский мужчина. Я была беспомощна, крайне беспомощна.
Последнее, что я услышала перед тем как провалиться в сон, была смена часовых.
