Он беспомощно разводит руками.
– Трудно сказать наверняка. Ну, несколько месяцев… А вот если вы меня послушаетесь, я гарантирую вам еще долгие годы жизни! Уж конечно не два и не три. Разве это плохо? В вашем «Приюте отшельника» прекрасные условия! Сколько людей хотели бы оказаться на вашем месте! У вас вполне обеспеченная, даже более чем обеспеченная, старость. Да-да, не спорьте. Вам вообще повезло – вы живете со своей сестрой.
– С сестрой?.. Ах да, в самом деле… Я живу с сестрой…
В ее голосе слышится горечь, которую она старается скрыть.
– Видите ли, доктор, она уже в таком возрасте, когда живут в основном только для себя.
Она поднимается. Он спешит ей помочь.
– Не надо, не надо. Будьте добры, подайте палку. Спасибо. Я приду через несколько дней и скажу вам ответ. Или, еще лучше, приезжайте на остров сами – на нашем дежурном катере. Вам будет интересно взглянуть. Это настоящий «Алькатрац», пять звезд…
– Вызвать вам такси?
– Ни в коем случае. Мой врач по лечебной физкультуре требует, чтобы я как можно больше ходила, и он совершенно прав. До свидания.
Через окно он смотрит, как она уходит по аллее. Идет она тихо-тихо. Он заглядывает в комнату секретарши.
– Мари Лор, подойдите-ка сюда!
Он отодвигает штору, чтобы ей было лучше видно.
– Видите, вон та дама?.. Старушка?.. Это Жюли Майоль. Я кое-что о ней разузнал, потому что ее почти забыли. Ей сейчас восемьдесят девять лет. А вот сразу после войны – я, естественно, имею в виду Первую мировую – она была величайшей пианисткой своего времени.
Они видят, как внизу Жюли останавливается перед кустом гибискуса, наклоняется и загнутой ручкой палки пытается подхватить ветку.
– Она не может сорвать цветок, – объясняет доктор. – У нее практически нет рук.[9]
– Какой ужас! Что же с ней случилось?
– Автомобильная катастрофа. Это было в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, в окрестностях Флоренции. Ее швырнуло на ветровое стекло. В те времена еще не знали, что такое многослойное стекло, и в любой машине ветровое стекло было опаснее ножа. Несчастная инстинктивно выбросила вперед руки, и вот… На правой руке она потеряла средний и безымянный пальцы, на левой – мизинец и фалангу большого пальца. Он теперь торчит, как пенек, и остается в том положении, какое ему придашь. И с тех пор она не снимает перчаток.
– Ужас, – говорит Мари Лор. – Неужели ничего нельзя сделать?
– Слишком поздно. В тысяча девятьсот двадцать четвертом году хирургия была в младенческом состоянии. Ей оказали неотложную помощь, вот и все.
Доктор снова задергивает штору и закуривает сигарету.
– Нельзя мне курить, – сокрушается он. – Но когда сталкиваешься с таким вот несчастьем… Кроме того…
Он присаживается на краешек письменного стола. Мари Лор тихонько говорит:
– Господин Беллини уже в приемной…
– Ничего. Пусть подождет немного. Я не рассказал вам самого интересного. У Жюли Майоль есть сестра, на десять лет старше ее.
– Как? Неужели ей сто лет?
– Почти сто. Но насколько я знаю, она в прекрасной форме. Странно все-таки. Почему-то при слове «столетний» люди начинают смеяться, как будто только в шутку можно дожить до ста лет. Но только в нашем случае ни о каких шутках не может быть и речи, потому что это именно она была за рулем той самой машины. Она – виновница автокатастрофы. Ехала слишком быстро. У нее в тот вечер должен был состояться концерт… Да, пожалуй, пора принять господина Беллини. Стоит только влезть во всю эту историю, из нее не выберешься.
– Ну уж нет! Раз начали, рассказывайте!
– Ну хорошо, только коротко. Сестру Жюли Майоль зовут Ноэми Ван Ламм. В тысяча девятьсот двадцать четвертом году она переживала самый расцвет своей славы. Мне кажется, ее имя до сих пор упоминают в исторической музыкальной литературе: знаменитая скрипачка Глория Бернстайн. Под этим именем она живет сейчас.
– И это она виновата в том, что…
– Да. Из-за ее неосторожности жизнь сестры оказалась разбита.
– Господи! – ахает Мари Лор. – Неужели такое может быть?
– Теперь они обе живут в «Приюте отшельника», потому что госпожа Ван Ламм очень богата. Мне кажется, она делает все, что в ее силах, чтобы скрасить существование своей сестре. Но ведь, в сущности, от старой драмы никуда не денешься…
Он гасит в пепельнице сигарету, поднимается и, словно помимо воли, опять подходит к окну. Калека уже подошла к входной решетке.
– Даже не представляю, как с ней говорить… Наверное, нужно было ей сказать… Если бы она потеряла мужа или сына, я нашел бы слова. А тут, с ее руками… Я понимаю ее равнодушие. Что хорошего ждать ей от жизни? Подойдите-ка еще раз! По-моему, она все-таки сорвала цветок!
– Верно, – говорит Мари Лор. – Георгину. Она ее нюхает. Ой! Уронила! Честное слово, мне на ее месте и в голову бы не пришло рвать георгины.
– Как знать, Мари Лор, может быть, цветы – единственное, что у нее еще осталось в этой жизни. Ну ладно. Зовите господина Беллини.
