Валера[88] с утра собирался в Вербовку: надо было составить списки на получение гуманитарки, но подзадержался — ждал, когда освободится Паша, его коллега, парень дотошный и въедливый. Потому и выехал лишь часам к одиннадцати, зато успел заправить машину под завязку. Вот уже два месяца он работал во временной военной администрации, спал в кабинете на полу и надеялся, что к зиме наши всё-таки возьмут Харьков.
Мысли опрокинула и разметала ворвавшаяся автоматно-пулемётная трескотня, заодно разорвав полусонную тишину. У моста через речку остановился: стрельба раздавалась совсем рядом, навстречу торопились редкие автомашины, по обочине бежало несколько элэнэровцев, тревожно оглядываясь.
— Мужики, что случилось? — Валера почувствовал неладное, но не хотел верить, что началось контрнаступление.
— Укры валом валят, а у нас ничего. — Высокий и небритый резервист досадливо хлопнул по цевью висящего на груди автомата, словно оправдываясь.
Из оттопыренных карманов куртки выглядывали магазины. На всех про всех — пять автоматов и три трёхлинейки: против танков даже не комариный укус, а лишь писк, да и для БТР никакой помехи, но побарахтаться можно. Очереди рвали тишину замершего села совсем близко. Паша тревожно смотрел в уходящую влево улицу, словно пытаясь заглянуть за угол, и торопил друга:
— Сваливаем! Быстрее!
Валера, не слушая его и отчаянно борясь со страхом, пытающимся спеленать сознание, плавно нажал на газ, и машина медленно двинулась вперёд. Перед перекрёстком он принял вправо, не глуша двигатель, вылез из-за руля, взяв с заднего сиденья автомат, почти на цыпочках подбежал к углу дома и, влипая в стену, выглянул. Под ложечкой засосало: метрах в двухстах на перекрестке стояли три пикапа с установленными в кузовах пулемётами и короткими очередями били вдоль улиц, выходящих на перекрёсток. Стараясь выровнять дыхание, прикинул: до пикапов метров двести. Для автомата в самый раз, для пулемётной «ответки» маловато — можно огрести по самое некуда.
Валера с сожаление вздохнул: «шайтан-трубу»[89] бы сюда. Ба-бах! — и огненный шарик покатился бы по перекрёстку. Хотя сноровка тоже нужна, а то в четырнадцатом долбанул в окно кабинета заводоуправления танкового завода в Харькове, а заряд вошёл в стену в паре метров. Шуму много, а толку ничего. Он поднял автомат, прижал приклад к плечу и, почти не целясь, нажал на спуск. Длинная очередь его «калашникова» вплелась в ткань пулемётных выстрелов. Он видел, как, разбросав руки, падал пулемётчик, переваливаясь через борт машины. Как брызнуло лобовое стекло, и кто-то метнулся в кювет. Он не отпустил спусковой крючок, пока затворная рама не встала в крайнее заднее положение.
Страх снова обжёг, и он бросился к машине. Давя на газ, он мчался в город, внутренне гордясь собою: сбылось, наконец-то сбылось то, о чём он мечтал: драться. Это был его первый настоящий бой, первый убитый враг, разбегающиеся в страхе остальные. Теперь не он — это они боялись его.
А Паша крыл его матом, меняя магазин, и поминутно оглядывался, пока дорога резко не вильнула вправо, оставляя за поворотом оставшийся за спиной перекресток. Они заберут в городе Алексея и уже втроём будут выбираться сначала на Боровую, потом через Сватово на Старобельск и дальше на Луганск. В комендатуре сдадут автоматы, напишут отчёт, им «откроют коридор», и они выберутся в Россию.
Они не бежали из Балаклеи — они отступили, дав неравный бой. Просто силы были неравны.
Как никогда, это был молниеносный бросок на войну. Молниеносный по исполнению, сродни броску кобры. На запланированные «точки» выходили чуть ли не минута в минуту благодаря выбранному маршруту и скорости. Дожди развезли грунтовки (а дорог за «лентой» по определению нет, за исключением сделанной нами от Старобельска до Танюшевки), и нормальный человек выбрал бы по крайней мере щебенку или хотя бы с фрагментарными нашлепками ещё советского асфальта, но нормальных по определению среди нас не было.
Выбор пал даже не на дорогу — так, направление из разряда «чужие здесь не ходят», зато выиграли пару часов светлого времени. Выручали специальная горно-альпийская резина «уазика» и мастерство Ильи. Даже «Нива» разведки с почти лысой резиной брала, порой с третьей попытки, водно-грязевые «ванны» или, натужно пыхтя и завывая, карабкалась на крутизну меловой гряды.
Мы должны были в точно назначенное время и в условленное место доставить этот «уазик», вылизанный накануне до стерильной чистоты, а теперь густо закамуфлированный грязью, глиной и мелом в довольно забавный цвет. Ну а разведка шла с нами в прикрытие — накануне из лесочка то ли местные бандеровцы, то ли пришлая ДРГ отсалютовали по машине с нашими друзьями.
Сёла насупились, как-то потускнели и замерли в напряжении и ожидании: давила неизвестность. Она же смахнула мальчишек, всегда выбегавших к дороге и приветствовавших проходящие армейские колонны: а ну как вернутся нацики — не простят. Пусто как-то и давяще.
