Но Лобанов не принял фамильярного тона. Сказал официально:
— Я вас слушаю, товарищ полковник.
«Что это он так? — насторожился Софрончук. — Вроде раньше таким формалистом не был. Предупрежден, инструкцию насчет меня имеет? Ну, ничего, это нормально, не испугаете».
— Найди Ульянова, — сказал Софрончук, глядя пристально в глаза Лобанову. Выдаст себя или нет? Но ничто не дрогнуло в глазах майора. Профессионал!
— Товарищ Ульянов будет утром, — терпеливо сказал Лобанов.
— А может, проверишь на всякий случай, а? Вдруг он удивительным образом не спит, да и где-нибудь неподалеку трудится посреди ночи? Ты доложи, мне кажется, он рад будет меня видеть.
— Товарищ полковник… — назидательным тоном начал было Лобанов, но Софрончук грубо оборвал его. Заорал:
— А ну, майор, ты кем себя тут вообразил? Звони Ульянову, я кому сказал!
Глаза Лобанова сузились.
— Что вы себе позволяете, полковник?
Дежурный собирался что-то такое сделать непоправимое, может быть, даже пистолет вынуть. И тревогу поднять. Охрану вызвать, чтобы Софрончука арестовать. Дать делу официальный ход. Но тут дверь в приемную открылась, и в нее просунулась плешивая голова Ульянова.
— Ну что ты, Софрончук, буянишь тут в четыре утра? — проворчал он.
— Да вот, клевещут тут на вас некоторые, товарищ генерал. Утверждают, что нет вас в такое горячее время на работе. А вы — вот вы где. В своем рабочем кабинете. При исполнении.
— Хватит болтать! — оборвал его Ульянов. — Идем ко мне.
И вот снова Софрончук в том же кабинете, в котором побывал меньше суток назад. Тот же массивный стол со множеством телефонов, тот же стул для посетителей. На котором он сидел совсем недавно. И тот же Ульянов напротив. Или не тот же, другой чуть-чуть? Уж он-то, Софрончук, точно изменился за эти сутки. Может, поэтому все вокруг как-то потускнело, помельчало, лишилось величественности. Включая и самого обитателя кабинета.
— Слушаю вас, товарищ полковник, — миролюбиво сказал Ульянов.
— Ну уж нет, это я вас слушаю, товарищ генерал, — тоже вполне спокойно отвечал Софрончук.
— Не понял…
— Нет, это я не понял… Объясните мне, пожалуйста, что со мной сегодня ночью происходило и чего от меня эти руководящие товарищи хотели.
— О чем вы, Софрончук? Перебрали вчера, что ли? Я не понимаю, о чем вы говорите!
— Все вы прекрасно понимаете! Я профессионал, офицер, так же, как и вы, надеюсь… И ни в каких играх участвовать не обязан. За исключением случая, когда…
Софрончук выдержал паузу. Но и Ульянов был не лыком шит и вовсе не собирался поддаваться на такие примитивные приемчики. Даже рожу скорчил презрительную: дескать, оставь такую ерунду для лохов. А я тебе подыгрывать не стану, не бери на пушку. Неинтересно мне ничего знать про твои дела да случаи.
— Ну ладно, — вздохнул Софрончук. — Раз вы мне помочь не можете, я сам все выговорю вслух!
Ульянов сделал протестующий жест: не надо, не надо! Остановись, одумайся. Но Софрончука уже несло.
— В такие игры, в которые меня сегодня ночью втравить хотели, я буду играть в одном-единственном случае — если получу на то прямое и недвусмысленное указание моего главного начальника. А вы знаете, как зовут моего начальника?
— Коменданта Кремля? Адмирала Смотряева? Анатолия Павловича?
— Да нет, Анатолий Павлович — это так…
— Вы как-то неуважительно…
— Да вы прекрасно понимаете, о чем я!
Теперь двое сильных мачо-самцов сидели друг напротив друга напряженно, ощетинившись, нахохлившись и смотрели почти с ненавистью.
Наконец Софрончук отвел глаза. Сказал спокойно, тихо, достойно. Так ему казалось, по крайней мере.
— А впрочем, это идея. Спасибо за подсказку. Если главный начальник ничем помочь не может, может, непосредственное начальство справится. Действительно, что это со мной? Нехорошо через голову нашего Анатолия Павловича-то. Виноват, исправлюсь!
Адмирал Смотряев до своего последнего неожиданного назначения работал заместителем командующего Балтийским флотом по хозяйственной части. Доктор экономических наук, между прочим, и, кажется, не дурак. Но как высокопоставленный деятель госбезопасности — пустое место. Вся его сила была лишь в том, что он был другом детства Генерального. Сила, правда, неслабая, позволявшая ему держаться независимо от Ульянова. Да он и формально не подчинялся начальству «девятки». Комендант невозмутимо улыбался и старался ни во что не вмешиваться. Но четко соблюдал все инструкции по охране зданий ЦК и Кремля. Пропускной режим усовершенствовал, навел вообще порядок, надо признать. От остальных же «девяточных» дел старался держаться как можно дальше. Дурачка из себя изображал.
— Разберется наш Анатолий Павлович, сомнений нет! — продолжал Софрончук. — Ох, разберется! И все мне объяснит, растолкует, что это за чудеса у нас нынче творятся! Пойду-ка я в фельдъегерскую, напишу рапорт на его имя. Все изложу подробненько. Там прямо напишу, в спецконверт заклею и отправлю. Во избежание. А то мало ли что со мной по дороге домой может случиться. Нынче несчастные случаи в городе участились, аварии всякие да наезды. Травматизм так вырос, просто черт знает что такое…
Ульянов не выдержал: