И тут с Ульяновым приключилась удивительная вещь. Его правый глаз вдруг поднялся как будто бы на уровень выше левого, задрался вверх и уставился куда-то в потолок, а левый, наоборот, опустился и стал косить куда-то в пол. Софрончук смотрел на это ошеломленно. Первой реакцией его было — звать на помощь, ему показалось, что с начальником приключился приступ какой-то болезни. Но тот продолжал себе говорить ровным и спокойным голосом, как ни в чем не бывало. «Никакого приступа, это он нарочно — сигнал какой-то подает», — догадался Софрончук. Но какой? Может быть, это такое, особого рода, подмигивание? Ну да, точно, причем удобно, что его и подмигиванием назвать нельзя, а потому и к делу его не пришьешь, если что. Ну, в самом деле, если доложить кому, так даже о чем речь, никто не поймет.
Но если это хитрый сигнал такой, то что он должен означать? Наверно, вот что: слова, которые Ульянов произносит, не надо понимать буквально. Не исключено даже, что смысл в них следует искать противоположный! А почему Ульянов не хочет говорить просто и ясно? А потому, что боится, что их кто-то подслушивает. И это, конечно, правильно, это профессионально, всегда надо из этого исходить.
А говорил Ульянов следующее:
— Вот это верный подход, товарищ полковник, хвалю, мы всегда должны помнить, что мы — лишь боевой отряд нашей партии… Что наша задача — создавать для партийного руководства оптимальные условия, обеспечивать для него безопасность и даже комфорт. Да-да, комфорт! Не побоимся этого слова! Потому что руководство партии должно иметь возможность сосредоточить все свои силы на решении задач текущего момента. А момент сейчас политически, сам понимаешь, какой сложный! Обостряется! Международная напряженность, империализм и силы реакции наращивают свои попытки подорвать позиции стран победившего социализма…
И дальше все в том же духе. Без тени улыбки. Как будто всерьез. Только глаза в разные стороны смотрят.
«Бу-бу-бу», — нес пургу Ульянов, а Софрончук сидел и терялся в догадках: да что же это все значит в конце-то концов?
Так ничего и не удумал. Может быть, потому, что боялся додумывать до конца.
Когда Ульянов вдруг резко замолчал, на середине фразы остановившись, Софрончук сумел лишь вставить:
— Так точно, товарищ генерал!
Но гаркнуть как следует почему-то не получилось, как-то неубедительно вышло, и даже голоса своего Софрончук не узнал: какой-то жалкий тенорок вместо обычного низкого баритона.
Тем временем с глазами Ульянова произошло мгновенное превращение — они вернулись в свое прежнее, нормальное состояние и снова в упор смотрели на Софрончука без гнева и пристрастия.
— Как семья? — вдруг спросил Ульянов, и Софрончук чуть не подавился от неожиданности:
— Спасибо, товарищ генерал, все здоровы. Все трудятся, каждый на своем участке, так сказать…
— А наследник, он как? Школу скоро заканчивает, наверно?
— Уже закончил, товарищ генерал, в Инязе, на пятом курсе.
— О, как время летит… Английский учит?
— Так точно, товарищ генерал!
— Это правильно… правильно… Язык главного противника… А завтра ты, кажется, не работаешь?
— Так точно, выходной!
— С семьей, конечно, отдыхать будешь?
— Да вот думал, может, за грибами сходить? Грибов, говорят, в этом году — немерено…
— Н-да, можно и за грибами… Но с другой стороны, завтра передачи хорошие… «Семнадцать мгновений» повторяют…
— Да я смотрел уже…
— Да и я тоже, два раза даже… но лишний раз все равно не помешает… Потом хоккей завтра…
— Я смотрю, только когда ЦСКА играют…
— Напрасно! А вдруг «Крылышки» завтра выиграют, а? Тогда это и на ЦСКА отразится…
— Да не выиграют они…
— Это непредсказуемо… Вообще, я вот тебя дернул на ночь глядя… А за грибами — это надо рано вставать, разве нет?
— Ну да… вообще-то…
Ульянов теперь говорил почему-то громко, четко, выговаривая слова, словно диктор. И смешно пучил свои глаза, которые даже вроде перестали быть рыбьими, что-то в них теперь даже читалось, какая-то даже вроде эмоция, волнение, что ли.
— Так что выспись хорошенько, — продолжал он во весь голос, — побудь дома, с семьей, сына повоспитывай, телик погляди…
— Да жена еще просила тещу съездить навестить в Звенигород… Не очень, правда, хочется, если честно.
— Не надо, не надо к теще! В следующий раз съездишь. Точно тебе советую: дома завтра, дома сиди!
Теперь Ульянов смотрел на Софрончука почти злобно, яростно, как будто сердился на него за что-то. За тупость, например.
Помолчали, потом Ульянов говорит, как будто отчаявшись:
— И вообще… Вдруг завтра ты мне понадобишься?
— Зачем? — удивился Софрончук. — У нас на выходные Рузин дежурит, если что — все вопросы к нему… И потом… Вы разве завтра с Генеральным в Венгрию не уезжаете?
— Уезжаю-уезжаю… Ну, может, Акимову ты нужен будешь…
Наверно, лицо Софрончука выражало такое явное недоумение, что Ульянов не выдержал и, совсем уже повысив голос чуть не до крика, заявил:
— Мне о людях приказано больше заботиться, понял? Так что сиди дома и не рыпайся!
«Ну, — подумал Софрончук, — завтра что-то будет этакое. Что-то утро мне готовит…»
А вслух гаркнул на этот раз хорошенько:
— Так точно, товарищ генерал!
