Как бы там ни было, дрогнул он или нет, но отвел сержант винтовку в сторону, открывая вошедшему дорогу. Повернул человек в шинели голову вправо и посмотрел в глаза другому сержанту. И второй штык дрогнул. Незаметно совсем. И второй сержант тоже открыл путь вошедшему.
Тогда человек в солдатской шинели посмотрел в глаза лейтенанту. Смутился лейтенант. Потупился. Перевел взгляд на большие стенные часы и постарался запомнить время. Стрелки показывали 3 часа 56 минут. Не знал лейтенант, зачем надо запоминать время. А была это просто защитная реакция психики. Лейтенант существом своим понял, что это —
Тяжелый взгляд прошил лейтенанта государственной безопасности насквозь, вспорол его внутренности, как крестьянская рогатина вспарывала брюхо бонапартову солдату. Такой взгляд лейтенант ощущал на себе только однажды: так смотрела на него в зоопарке на Красной Пресне двенадцатиметровая бразильская анаконда из дебрей Амазонки. Но тогда между лейтенантом и анакондой было толстое стекло.
Сейчас стекла не было.
Лейтенант качнулся, но сохранил вертикальное положение потому, что взгляд вошедшего одновременно толкал, отбрасывал и опрокидывал его тело, и в то же время притягивал. Силы уравновешивались, и лейтенант не падал ни вперед, ни назад. От этого взгляда ноги лейтенанта стали легкими, живот — невесомым, грудь — неощутимой, зазвенели в мозгу колокольчики, ударили в тело сто миллионов иголочек, зашумело вокруг. Вот тут и нарушилось равновесие сверхмощных сил, которые одновременно лейтенанта притягивали и отбрасывали. Магнитная сила взгляда превзошла силу отбрасывающую, и лейтенанта потянуло навстречу этим глазам. Потолок скользнул назад, а пол ударил лейтенанта в лицо. Ему повезло: пол ударил его не сверкающим мрамором, но толстым мягким ковром. Именно в этот момент его сомнения рассеялись. Понял лейтенант государственной безопасности: это не двойник.
Двое со штыками вытянулись струнами и больше не дышали и не моргали. В голове сержанта, стоявшего слева, змеиным хвостом скользнуло желание помочь упавшему лейтенанту подняться, но только облизнул сержант пересохшие губы, и тут же об этом забыл, как и обо всем остальном.
Вошедший с интересом и непониманием посмотрел на тело у своих ног и осторожно переступил его, заметив:
— Какие нежные лейтенанты в государственной безопасности…
Прет «Главспецремстрой», грохочут под ним мосты, стучат колеса на стыках. Холованов водку пьет. Натура широкая. Много в ту натуру водки вмещается. И не пьянеет. В седьмом купе Жар-птица в бреду смеется. И Сталина зовет. Над кем смеется? Что ей Сталину докладывать? Уж не накопала ли она чего-нибудь на Холованова?
Ясно, унесла. Иначе не смеялась бы. Теперь все документы Сталину достанутся. Всё, что чекисты за двадцать лет на Холованова собрали. А было что собирать… Узнать бы у нее, что она на Холованова накопала. Потом придушить. А если и не удастся узнать, все одно — придушить. Ей сейчас много не нужно: ладошкой рот прижать — ни один доктор потом не дознается. И Сталин не в обиде. Доложить Сталину: так и так, перед смертью говорила, что, мол, папку на Сталина нашла и сожгла. А «Контроль-блок» в речку выбросила.
И решил Холованов тайком наведаться в седьмое купе.
По белой мраморной лестнице, по широкому красному ковру человек в солдатской шинели поднялся к бюсту Дзержинского, где вторая пара часовых грохнула прикладами, с особой четкостью выполнив ружейный прием «На караул, по-ефрейторски»: винтовки со штыками резко вперед, так же резко назад и вправо. Замерли. Осмотрел их человек придирчиво, кивнул одобрительно — мол, хоть какой-то в этом доме порядок, — и повернул по широкой лестнице вправо. Рванули оба часовых винтовки влево к плечам, отбросили резко вперед, тут же — назад, снова грохнув прикладами об пол. Застыли.
Обернулся человек в шинели, посмотрел на тех, что у двери. Те замерли изваяниями мраморными. Лейтенант, раскинув руки, лежит. И пока не шевелится. Повел пришедший плечом, как бы повторяя удивленно: «Какие нежные лейтенанты в государственной безопасности…»
