— И всё-таки… — Она наконец увидела себя: вот в зеркале шкафа руки-ноги, еле угадываются очертания под толстым одеялом; вот взлохмаченная голова, стиснутый в ровную линию рот. — Не хватает разросшихся хвощей. Никак не вспомню полностью… Ага… Скользкая, почуя на плечах… Вот! «Как некогда в разросшихся хвощах Ревела от сознания бессилья Тварь скользкая, почуя на плечах Ещё не появившиеся крылья!» — Договорила и снова увидела уничтоженные в воображении предметы и услышала звуки, подтверждающие реальность происходящего — придуманного происходящего. Медленно подтянула край одеяла к лицу, и лицо стало горячим и мокрым от слёз.
— Не плачь. Теперь, когда я услышал всё, слово уже не так режет слух… Сильные строки.
— Ты ничего не понял. Это Гумилёв. Первый раз я восприняла его стихи как собственное ощущение несколько лет назад. Я начала лечить людей. Казалось — всё могу. Казалось, крылья — вот они, только распахни пошире. И вдруг какая-то дрянечка — а я беспомощна и ничего не могу сделать. Так и не помогла человеку. Потом ещё, ещё… По мелочи всё могла, а что-то серьёзное сделать — кишка тонка. Я Владу говорила, что экстрасенсорикой перестала заниматься, потому что поняла, что это не моё. Нет. Прав Тютчев: «Мысль изречённая есть ложь». Настоящее выразить почти невозможно. На самом деле я чувствовала себя как гумилёвская тварь: ощущение крыльев есть — но и только… Сколько я тогда перепсиховала…
— Но сейчас-то доказано, что у тебя есть сила, — возразил мысленный Олег. — Та, о которой говорил Влад. И ты даже не напрягалась, чтобы что-нибудь сделать. Представила — и всё произошло само собой.
Юлька зарыдала с новой силой. Голос мысленного Олега потонул в хаосе, где доминировало главное чувство — ярость из-за неумения объяснить. А тут ещё расхлюпанный нос потребовал встать (ой, повело в сторону!.. Ну вот, координацию движений потеряла!), подойти к сумке, где всегда наготове носовые платочки и тоненький рулончик туалетной бумаги. Пока девушка приводила себя в порядок, возникла Юлька-грубиянка, плюнула презрительно:
— Дура косноязычная! Ты та же тварь скользкая и в подборе слов и выражений. Чего рассусоливаешь! Скажи ему прямо — и дело с концом! Тютчева приплела, Гумилёва, когда и так всё ясно.
— Тебе легко говорить, — всхлипнула Юлька, — тебе-то всё равно. И если он поймёт — и уйдёт?
— А тебе что — нужен такой, перед которым всю жизнь будешь на цыпочках бегать да словесно раскланиваться? Подумаешь, какого нежного нашла!
— Не я нашла… Он нашёл…
— Тем более. Нужна ты ему — пусть сам осторожничает. Кстати, ты ведь ещё не выбрала, кто тебе больше нужен — Влад или Олег?
— Хватит. Язва…
Юлька-грубиянка умолкла, но девушка отчётливо чуяла её самодовольство. Снова в мысленный разговор вмешался мысленный Олег.
— Если тебе неприятна наша беседа, так и скажи.
— Нет. Здесь другое. Понимаешь, раньше я чувствовала себя той скользкой тварью. Бывало, от бессилия рычала и ревела, но была счастлива: крылья-то потенциально возможны. Потом увлечение прошло, а впечатление осталось. А теперь… Теперь я знаю, что сила есть. Крылья есть! Но они… чёрные… Нет, ты сам подумай: когда я людей лечила — сила-то была дохленькая! А разрушила я как легко? Раз, захотела — и всё вдребезги! Теперь-то я тварь наоборот. Мне крылья прятать от всех надо. Мне создавать хочется — а я всё рушу. Господи, ну почему?..
— А ты уверена, что твой сосед не занимается обычной уборкой? Может, ты просто внушила себе?
— Грохот за стеной совпадал с моими воображаемыми действиями.
— Юля, но ты же не видела!
— Прислушайся…
Сосед, кажется, собирал мусор совком и ссыпал его в ведро. Мусор съезжал по совку дребезжа, с тем же странным снежно-колючим скрежетом, и Юлька всякий раз нервно ёжилась.
— Всё равно не понимаю, чего ты боишься.
— Ты когда-нибудь человека к чёрту посылал?
— Было дело — и не раз.
— А теперь представь: я пошлю. Да ещё с удовольствием или в сердцах. Да ещё в определённое место, которое мелькнёт перед глазами. А вдруг — сбудется?.. А не дай Бог, если такое уже было?! А дети?! У меня ведь классы не паиньки. Намучаешься порой, в воображении чего только с ними не сотворишь, пока психуешь… Господи, мне теперь и на улицу страшно выходить.
— Преувеличиваешь. Живи, как жила.
— Но с оглядкой — да? Когда же до тебя дойдёт: я — та ж тварь. Крылья есть — только их раскрыть нельзя! Мне себя со всех сторон обложить надо кирпичами…
— Подожди себя хоронить. Может, ты только вбила в голову, что твоя сила разрушительна? А вдруг ты погром у соседа устроила в определённом состоянии? Вспомни-ка свой «ключ». Вспомни-ка всяких йогов — уж про их чудеса ты получше моего знаешь. А что, если у тебя тоже было такое состояние, в котором сила и должна была проявиться?
Пространство вокруг Юльки из суженно-пещерного и сдавленного медленно опадало, как будто падал снег, комната стала просторной и лёгкой.
— Возможно, — прошептала девушка, — возможно. Об этом я не подумала.
— Ты о многом не подумала, — вмешалась Юлька-грубиянка. — Например, о том, что ты видела в пещере. А ведь те типчики — копии с твоих ночных картинок.
