Правда, изредка попадаются добросердечные участковые, которые, прихватив парочку своих коллег, могут просто поколотить вашего пьяного супруга. Но действия эти производят, так сказать, в частном порядке, из чистой жалости. Помощи жене алкоголика искать негде, права пьяницы защищены законом, но как быть с правами окружающих его людей?
– Который год мучаемся, – бубнила соседка, – он один ведь живет! Курит! А ну как сгорим все? Раньше хоть запоями квасил: месяц никакой, полгода нормальный, а теперь…
Она махнула рукой, попыталась закрыть ведро крышкой, не сумела и сердито продолжила:
– Вообще никуда не выходит! Потому и говорю: если кто набезобразничал, то не он, третью неделю сиднем дома сидит, а я воздух из вентиляции нюхаю: не несет ли гарью! А ведь нормальный был, когда сюда переехал, жену, детей имел, уж не помню сейчас, сколько их было, двое вроде… А потом супруга ушла, деток прихватила и смылась. Ну и кто ее осудит, а? Вот вы сможете?
– Я? Нет, конечно. Но если Леонид третью неделю носа на улицу не кажет, где же он бутылки берет?
Баба покачала головой:
– Хрен его знает. В последний раз девица приезжала, молодая, симпатичная, она ему два ящика водки приволокла, два! Я так же ведро выставляла, а она поллитровками звякала.
Соседка не вытерпела и воскликнула:
– Ну за каким фигом ты ему ханку прешь?
Девушка, ничего не сказав, юркнула внутрь квартиры. Очевидно, она не знала, что двери в хрущевках сделаны из прессованной бумаги и, если хочешь скрыть от любопытных цель визита, не следует кричать в прихожей. Не пожелав даже улыбнуться соседке, девица захлопнула дверь и крикнула:
– Эй, па! Выползай! Это я, Яна, пришла.
– Она назвала Леонида папой? – изумилась я.
– Точно, – кивнула соседка, – я еще удивилась, а потом вспомнила: у нашего красавца женушка была с детьми. Уж не помню, как ее звали и кто у нее родился. А вам Ленька зачем? Небось из-за кражи явились?
– Какой? – осторожно спросила я.
– Да у Вадьки из сорок девятой машину сперли, – усмехнулась женщина, – только Ленька, хоть и сволочь пьяная, к этому делу непричастный. Где ему с рулем справиться, все умение пропил. Хотя говорил, что раньше имел авто. Да и из дома не выходит, бутылки, которые доченька разлюбезная приволокла, допивает. Хоть бы до смерти дожрался!
– Но сейчас его дома нет, – возразила я.
– Да где ж ему еще быть-то?
– Никто дверь не открывает.
– Толкните, у него не заперто, Ленька который год не закрывается, соседи упросили. Муж мой постарался, объяснил ему. «Заснешь, Лень, с сигаретой и сгоришь, пока станем дверь выламывать, а в незапертую фатеру сразу вбежим». Идите, идите, там он, дрыхнет!
Я толкнула дверь, та легко подалась, из квартиры понесло отвратительной вонью.
– Фу, – скривилась соседка, – у меня помойка и то так не пахнет, счастливо оставаться, нюхать дерьмо неохота.
С этими словами она исчезла в своей квартире. Я же, преодолевая подступившую к горлу тошноту, втиснулась в крохотную прихожую и воскликнула:
– Леонид! Ау!
– Э-э-э, – донесся стон, похожий на мычание, – э-э-э…
Я вошла в комнату. Долгие годы мы с Томочкой жили точь-в-точь в такой же квартире, впрочем, и вам они, наверное, очень хорошо знакомы. Войдя с улицы, сначала оказываешься в узеньком коридорчике, справа, прямо у входа, дверь в совмещенный санузел: сидячая ванна, крохотная раковина и унитаз. Слева вешалка, мимо которой еле-еле вдвигаешься в еще один десятисантиметровый коридорчик. Он ведет в комнату и кухню. Здесь были еще две комнатухи, смежные, маленькие, с низкими потолками. Но мы с Томочкой были счастливы, обитая в той халупе. Поверьте, крохотная квартирка, если в ней царят любовь, дружба и хорошее настроение, будет очень уютной. Наш быт скрашивало много милых мелочей: яркие занавески, салфеточки, вазочки, настенные панно, цветы в горшках, поэтому подруги, часто заглядывая к нам в гости, восклицали:
– Ой, как у вас здорово!
Но ни о каком уюте в этой квартире речи быть не могло. Грязные, никогда не мытые окна, пыльная рухлядь вместо мебели и некто, отдаленно напоминающий человека, лежащий на подобии дивана.
– Явилась? – прохрипел он, поднимая голову со спутанными в колтун волосами. – А ну налей отцу-то! Не гордись.
Я внимательно осматривала комнату. На колченогом столе без всяких признаков скатерти или клеенки стояла батарея бутылок.
– Открой, – хрипел Леонид, – болею сильно!
Я стала отвинчивать пробку. Если пьяницу одолевает похмелье, с ним бесполезно вести любые разговоры, взаимопонимания не достичь никогда, нужно сначала дать индивидууму выпить. Правда, тут вы сильно рискуете, потому что дальнейшие события могут развиваться двояко: либо алконавт воскреснет и обретет способность более или менее членораздельно отвечать на ваши вопросы, либо он моментально захрапит.
– Че так долго, налей скорей! – бубнил Леонид.
– Успеется.
– Трясет меня!
– Выпей чаю!
Пьяница внезапно сел.
– Че?
– Чай согреет лучше водки, – попыталась я вразумить Леонида, – и съесть надо кусок хлеба с маслом, посмотри, ты весь высох, настоящий скелет!
– Жизнь моя горькая, – завел алкаш, раскачиваясь из стороны в сторону, – детей родил…
