– Нет! Нельзя такого.
– Пошли домой!
– У-у-у, всех сейчас перебью.
Послышалось сопение, ругань, треск, вопли, потом вдруг стало тихо.
– Чего в грядках валяетесь? – спросила Лена. – Вставайте, увели дядю Мотю. Грешным делом, я думала, что он помер, ан нет, живехонек.
Я встала и ужаснулась.
– Семеныч!
– А с ним чего? – подперла бока кулаками Лена.
– Его убило!
– Чем?
Тут я наконец осознала масштабы катастрофы.
Средство для разжигания костра, скорей всего, представляет быстро воспламеняющуюся горючую смесь.
Недаром Альфред только что сетовал на сильный запах керосина. Кристина же выплеснула на дрова почти полбутылки, или это я сама не пожалела замечательного средства? Да какая, в конце концов, разница, кто это сделал, важен результат, а он сногсшибателен, в прямом смысле этого слова. Семеныча сбило с ног, мы с Томочкой тоже уже давно валяемся на огороде, пытаясь прикрыть собою детей, кухня разнесена в клочья, а Семеныч… Он труп!!!
– Эх-ма, девки, – закашлял мертвец, выползая в огород, – ну и самогонку варите! Во шибает!
– Ты жив?! – я рванулась к алкоголику и принялась судорожно его ощупывать. – Миленький, любименький, дай тебя поцелую.
– Ну и ханка, – тряс головой Семеныч, – убойная штука, меня по мозгам как шарахнет, как дербалызнет, как охреначит! Прямо чувств лишился. И что интересно! Сначала завалился, с копыт скинулся, а сейчас ни в одном глазу, словно и не пробовал ничего, отрыжка только мучает.
Семеныч со смаком рыгнул, меня обдало запахом Керосина.
– Ну дела! Ведьмы у нас появились, – плел пьянчуга, – жутко страшные! Вы из чего зелье варите!
А ну, колитесь.
Наблюдая краем глаза, как Томочка, стряхнув с себя землю, идет в избу, я спросила:.
– Ведьмы? Кто же такую глупость придумал?
Семеныч икнул и ткнул корявым пальцем в сторону дороги.
– Там Коля живет, шофер, зашибает крепко.
– Больше, чем ты?
– Я и не потребляю вовсе, так, для веселья чуток приму, а Коля по-черному гудит, – объяснил Семеныч, – его жена, Аленка, говорит, что он вот уж неделю каждое утро, когда на своем грузовике из двора выезжает, вот тут, на пригорке, ведьму встречает. Она на ракете верхом летит. Коля теперь боится за руль садиться, вдруг его колдунья приметит. Только, похоже, она за ним охотится, он уж в разное время за баранку лез, и все равно, стоит ему на дороге показаться, стерва эта тут как тут! Мне-то все равно, на чем кто летает, а Коля боится! Ну лады, пойду, завтра опять вас навещу, самогоночки нальете?
Я молча уставилась на Семеныча. Ну, если неизвестный шофер зашибает столько, что Семеныч считает себя на его фоне непьющим, тогда удивительно, что мужик лишь сейчас начал видеть колдунью, летающую по Пырловке на ракете. Лично мне кажется, что он давным-давно уже должен дрессировать розовых мышей, зеленых чертей и голубых свиней.
– Вилка, – крикнула Томочка, высовываясь из разбитого окна, – представляешь, печь-то просто огненная. Сейчас оладушки поджарю!
– Не хочу, – взвизгнул Никитос, – не хочу оладушек!
– Послушай, – стараясь не вскипеть, сказала я малышу, – ты два дня требовал блинов. Мы с Томой чуть не спалили хату, походя отравили Семеныча, перепугали Альфреда, взбаламутили Лену… Уж не стану тебе описывать эпопею с колкой дров. И теперь, когда наконец ценою нечеловеческих усилий мы растопили печь, ты…
– Не хочу оладьи!
– Нет уж, теперь придется их съесть!
– А-а-а, – зарыдал Никитос и унесся в кусты.
– Что на этот раз? – опять выглянула из избы Тамара. – Эй, Никитцын, иди оладушки есть.
– Он их не хочет, – мрачно сказала я.
– Да? – удивилась Тома. – Ну, бывает! Эй, Никитосина, отвечай, ужинать идешь?
– Неть, – донеслось из кустов.
– Почему?
– Не хочу оладьи.
– Ладно, – смилостивилась Томочка, – говори, что приготовить.
– «Наполеон».
– Торт?!
– Да.
Услыхав это, я пошла в избу, пускай разбираются без меня.
– Вилка, – заверещала Ленка, – включи первый канал, там такой фильм прикольный!
– Издеваешься, да?
– Почему?
– Электричества нет.
– Как это? У всех горит, его на секунду выключили.
– Но у нас темно!
– А… Понятно! Ваша печка пробки вышибла, это ерунда! Сейчас покажу, где щиток.
Спустя пару мгновений ярко вспыхнул свет, на кухне стало как днем. Разбитый абажур в форме тарелки валялся на полу, с потолка свисал шнур с голой лампочкой.
Я оглядела феерический кавардак: горы битой посуды, кучи черной грязи, остатки пакетов с крупами – и решила прояснить ситуацию до конца:
– Значит, просто вылетели пробки?
– Угу, – кивнула Лена.
– И можно было не топить печь?
– Ага.
– Нужно просто нажать на кнопочку, и плитка бы заработала?
– Точно.
– И давно ты поняла, в чем дело?
– Так пошла к себе, – словоохотливо объясняла Лена, – и думаю: дай пробки проверю. В Пырловке всегда так: если один сосед что-то не то включит, у другого тоже беда. Ну и вижу, точно, вылетели. Нажала и села телик смотреть.
– Почему же нам не сказала? – процедила я.
– Так чего бегать? Думала, сами догадаетесь, – захлопала глазами Лена, – экие вы тупые, беспомощные, ну просто цыплята новорожденные, от первого ветерка падаете.
В отдел кадров Дома писателей я принеслась к девяти утра и была остановлена охранником.
