Концертмейстер полностью

– Дорогие друзья! – Он грассировал, как француз, изъясняющийся по-русски. – Вследствие инцидента, который произошёл после первого отделения, я не смогу продолжить концерт. У меня немного повреждена кисть. Ничего страшного, но врачи не рекомендует её сейчас нагружать.

Шум. Ропот. Вздохи.

То тут, то там раздавалось: «Ужас! Бедный! Кто тот хам, что его толкнул? Наказывать таких надо!»

– Но сегодня в зале присутствует один из самых талантливых моих учеников. Арсений Храповицкий. Я думаю, мы сейчас попросим его аплодисментами подарить нам своё искусство. Взять из моих рук эстафетную палочку, как говорится. Попросим? Я вас прошу.

Михнов определённо умел воздействовать на аудиторию. Овации с каждой секундой усиливались, поглощая всё пространство зала, наливаясь силой, почти ощутимой. Арсений отчаянно вжался в кресло, чтобы провалиться вместе с ним куда-нибудь. Но другая сила, что пробуждалась в нём и брала над ним власть, сдёрнула его с места и повела на сцену.

Ведь он знает всю программу второго отделения, она у него в пальцах, в голове, в памяти! Почему так? Кто так подстроил? Но он не сыграет. Конечно не сыграет. С какой это стати? Зачем это Михнову? Это его месть? Но почему тогда глаза его так сияют!

Когда Арсений поднялся на сцену, Михнов привлёк его к себе и шепнул: «Сейчас или никогда!»

Зачем он ему это внушает? Конечно, никогда. В его животе словно орудовали руки хирурга, который без наркоза что-то удалял ему.

Крышка рояля висела над всем его миром. Кто-то сейчас должен её удержать.

Михнов устроился в первом ряду, где ему освободили место.

Арсений уселся на табурет, автоматически подкрутил его на нужную ему высоту, выровнял дыхание, поставил ногу на педаль, поднял руки. Крышка была больше, чем весь зал. Она застилала свет!

Первая «Мимолётность». Её он учил давным-давно. В ЦМШ. Технически пьеса не сложная, но она долго у него не получалась. Пока дед не вывел его из дому и не объяснил про двутональность этой музыки. И в «ми», и в «ля» одновременно. Так и нужно играть. Ничего устойчивого в музыке. Самое устойчивое – это крышка рояля. Она не упадёт. Она в одной тональности. Она – тоника.

И он начал.

Не играть.

Жить.

Жить заново.

Проживая за эти минуты всю свою жизнь ещё раз.

Делая её счастливой.

Переписывая её, как недовольный собой композитор заново сочиняет неудавшийся фрагмент.

Теперь он не сомневался: Лена его видит.

В Москве, в Бакулевском институте, его отец смотрел на экран, тёр глаза, опять смотрел, опять тёр. Потом плакал. Сердце совсем не болело. Сердцу больше не о чем было болеть.

Тело Арсения опять срасталось с инструментом. И никого не боялось.

Он играл.

Летел.

Побеждал.

А в доме на Огарёва, в квартире на седьмом этаже, его мама, дедушка, брат и Аглая Динская, зашедшая к своим фактически будущим родственникам на чай, восхищённо обсуждали, как Арсений потрясающе смотрится в этом костюме и какой он хитрец, что заранее никому ничего не сообщил. Они переключили на эту программу, когда Арсений уже начал играть.

Старый Норштейн умело подыгрывал дочери, внуку и его девушке.

Александр Лазаревич Лапшин также слушал прямую трансляцию из зала Ленинградской филармонии. Как никогда остро для него встал вопрос, сколько ему осталось жить. И был он не праздным.

Хотелось написать что-то для Арсения Храповицкого.

И услышать, как он это исполнит.

Утром следующего дня Лев Семёнович Норштейн, привычно выполнив восемьдесят приседаний, сел к инструменту, поставил на пюпитр чистый нотный лист и начал наигрывать, а потом записывать какую-то мелодию. Зарождался замысел. А к чему это приведёт, он и понятия не имел.

За окном светило редкое зимнее солнце.