— Ну, знаете ли. — На пухлых щеках таможенника проступают красные пятна. — Разгружайте! Составлю протокол, выпишу штраф.
Женщина-волонтер не рада моей помощи. Она перепугана и лебезит перед гнусным чиновником:
— Как разгружать? Это же для нашей победы. Люди деньги присылали, кто сто рублей, кто десять тысяч. Квадрокоптеры ждут на фронте. Я не могу приехать с пустыми руками.
— Тысячи ей присылают, а мы тут круглосуточно за копейки… — ворчит таможенник, с опаской поглядывая на меня.
Чует, гнида, мою закипающую ярость. Врезать бы ему ногой под жирное брюхо. Скрутить и на нулевку под артобстрел. Понюхай пороху, мразь! Хотя от таких чинуш сплошные беды, что тут, что там. Не хотел бы я оказаться с ним в одном окопе.
Я лезу в рюкзак за таблеткой от головной боли. Рука натыкается на деньги за ранение. Я мог быть здоров, а друзья живы, будь у нас больше беспилотников, приборов ночного видения, раций и прочих нужных вещей, которые привозят волонтеры.
Достаю деньги в сжатом кулаке, демонстрирую уголки купюр таможеннику:
— Хочу внести изменения в декларацию.
В его глазах вспыхивают алчные огоньки. Он оглядывается и приоткрывает папку. Я опускаю туда деньги, папка захлопывается.
— Изменения приняты. Проезжайте! — командует продажный чинуша.
Мы пересекаем границу, которой скоро не будет. В этом я уверен, мы воюем за единую страну. За рулем Михалыч, рядом с ним Лиза, так зовут женщину-волонтера, я располагаюсь на свободном сиденье сзади. Остальные места, как и проход, заставлены коробками с беспилотниками.
Лизе за сорок, но ее энтузиазму позавидуют молодые. Она перевозбуждена и тараторит:
— В прошлый раз продукты гражданским везли и одежду военным, проблем не было. Футболки, термобелье, носки…
— Носков много не бывает, — подтверждаю я и хлопаю водителя по плечу: — Михалыч, останови!
Микроавтобус тормозит. Я извиняюсь:
— В туалет приспичило. Последствия контузии. Одну минутку.
Наглая рожа таможенника, засевшая в больной голове, не дает мне покоя. Я возвращаюсь на пропускной пункт и подзываю вислобрюхого таможенника.
— Скоро еще наши волонтеры подъедут. Серая «буханка» с буквами Z. Я за них сразу внесу, чтобы время не терять.
Пухлые щеки кривятся в самодовольной улыбке:
— Так бы сразу. Отойдем.
Мы отходим за стену уличного туалета, что мне только на руку. Таможенник берет мои деньги, пересчитывает и сует во внутренний карман. Я придавливаю его к стенке, перехватываю руку и вынимаю обратно толстую пачку купюр. Здесь не только моя взятка, а значительно больше.
— На нужды фронта, — объявляю я.
Выпученные глаза и распахивающиеся губы угрожают ненужной оглаской. Принимаю меры. Удар коленом в пах и кулаками по темечку прерывает возглас возмущения.
Я сверху на рухнувшей туше. Придавливаю коленом, выворачиваю подлецу голову, выдергиваю из нагрудного кармана кителя документы, наклоняюсь и шиплю в мерзкую рожу:
— Слушай приговор, Парасюк Семен Богданович. Если еще раз тронешь хоть одного волонтера, я утоплю тебя в выгребной яме! Для пули слишком много чести.
Я фотографирую удостоверение таможенника на телефон и швыряю корочки ему в физиономию:
— Найду тебя, где угодно! Не будешь жить по-людски, не будешь жить вообще! Слово бойца с позывным Контуженый!
Для убедительности сую толстяку под нос шеврон «Группы Вагнер». Розовая харя бледнеет. Я возвращаюсь в микроавтобус преобразившимся.
Лиза замечает мой светлый лик:
— Вам легче? Угадали с лекарством?
— Проверенное средство, — соглашаюсь я.
Мы едем по разбитой дороге. Коробки с беспилотниками на сиденьях трясутся.
Я придерживаю до чего дотягиваюсь, а Лиза оправдывается:
— Мне предлагали снять сиденья, но как. На обратном пути мы женщин и детей в мирную жизнь вывозим. Вот адрес бабушки, которую надо обязательно забрать. Пошла за гуманитаркой на мину-лепесток наступила. Ступни нет, ходить не может, но ее родные в Воронеже готовы принять. А у бабушки еще кошка с собакой, которых она не может бросить. Что поделаешь, всех заберем.
Проезжаем остовы выгоревших легковушек на обочинах. Михалыч кивает и сетует:
— Кошки с собаками и те уживаются, а мы братья по крови чего натворили. Когда же это закончится?
— Когда закончатся укронацисты, — отвечаю я.
— Надеешься, что их шокируют собственные потери? — Михалыч качает головой. — Ты видел их кладбища? Бесконечные флаги, венки, цветы, люди на коленях встречают гробы. Это культ смерти. «Героям слава» это же не про живых, а про мертвых. Смерть украинца обязательное условие будущего процветания Украины. Бог, по их разумению, служит проклятым москалям. У них другое.
— Черт вместо бога? — не понимаю я.
— Идолы! Сейчас нашу церковь громят, потом свою угробят. И будет у них новая религия — Украинство. Только это не религия любви и прощения, а культ ненависти и истребления.
— Думаешь?
— Так уже! Украинцы не заметили, как заменили бога нацистскими идолами. Отсюда пытки и показные убийства пленных — это жертвоприношение идолу. И радость от убийства наших детей — это языческое уничтожение чужого рода.
— У Михалыча целая теория, — объясняет Лиза. — Он не верит в быстрое окончание войны.
