И вот, идя туда, на ту улицу, я осталась с нею, я несла ее в себе, уже другую, в новой деформации трагедии, в близкой мне теперь сути людских судеб; и почему только я согласилась на этот лишний камень к моему грузу, чувствуя, как он разрастается, давит меня и калечит? Сейчас я думаю, что и такой вот бывает самозащита. Вовсе не потому, что я, раненная своим несчастьем, могла чуточку заглушить приступы своего воображения, хотя бы на время следования через город. Это была бы неправда, может быть и лестная для меня, но нечестная по отношению к читателю этих записок. Я не отделялась от себя, а вдобавок ко всему остальному обстоятельно заполнила в себе место тревоги, которое доселе билось только в одной тональности, не преступая границы моего физического «я». А вот теперь еще и извне, так что действовали две противоположные силы, а в таком случае, как мудро гласит физика, их кинетическая энергия должна редуцироваться. Так что во мне произошел частичный спад этого давления, и, когда я так шла, я была как будто более готова принять новый удар и покорно смириться с мыслью, которая пришла мне в голову в первой фазе разговора с пани Анитой, когда я еще была сильнее, встретив свое бедствие тверже, чем она, счастливица с безмятежного острова.
Я опоздала, в субботу этот магазин закрывают раньше, персонал покинул свои зловещие места, уйдя в беззаботные занятия в канун беззаботного воскресенья. Так я прокомментировала это про себя, разочарованно стоя перед витриной, где лежали различные предметы, назначения которых я не понимала. Экспонаты техники, стыдливо замалчиваемой в показателях роста продукции, — приспособления из металла, резины и каких-то губчато-пористых деталей, которые внешностью и конструкцией должны имитировать тело. Отчлененное тело, которое люди в тщете своей хотят как-то дополнить, ограждаясь от уродства, от чужих взоров.
Увидела я и эту псевдогрушу, грушу гипертрофированного размера из кошмарного сна, из сюрреалистического видения, грушу телесного цвета, псевдогрудь из псевдомышц, которую кто-то, но обязательно женщина, может, не испытывая ужаса, присвоить себе.
Я разглядела ее обстоятельно, довольно долго стояла там, а потом двинулась в обратный путь, чувствуя себя почти спокойной. Не знаю, какие биохимические процессы произошли во мне, что там глаза передали клеточкам мозга, а мозг — нервам и кровяным шарикам, кровь — работающему сердцу, этому насосу, который от любого шлепка сбивается с ритма. Вероятно, глядя, я не хотела вникать. Потому и отошла от витрины, ничего в себе в первом приплыве эмоций не отметив. А потом, в конце длительного перехода, предстал фестиваль иного искусства, столь же подозрительного и ненастоящего, но, как и то, необходимого нам после того, как удовлетворены простейшие функции. Я вошла в магазин народных изделий и купила цветы из деревянной стружки и перьев, которые несколько дней назад в руки бы не взяла. Кому какое дело, что я метнулась из одной крайности в другую, побывала на улице Мархлевского, заглянула в будущее, а потом стала делать бессмысленные покупки? Я знаю, что преступаю правила изложения, подвергаю испытанию расположение читателя. Но ведь я предупреждала: на сей раз я здесь главная, мною нужно быть во время чтения, именно такой, какой я была тогда. А что касается цветов, тут уж, вы меня простите, дело серьезное и даже обдуманное. Это был ход, направленный на себя, роскошь неверия, и в ней большая доза чисто бабьей заботы о своем уголке, о том, чтобы, как люди говорят, выглядел «славненько» благодаря орнаменту из ненужных мелочей. А может быть, также и стремление сдержать внутренний водопад, хотя в тот день он не был еще таким холодным и бурным. В каком-то смысле нагромождение предметов притупляет боль в разных смыслах и разных сферах, так что трижды подумаем, прежде чем поразить собирателей и накопителей громовым словом.
Я заботливо поставила эти стружечные подсолнухи и шишки в глиняную вазу — выглядят неплохо, — потом отступила на шаг, что ж, могут себе стоять до моего возвращения. А тогда, может быть, вернется ко мне остановленная сейчас минута, с вопросом, уже поблеклым, теперешним вопросом ко мне, к той, в будущем: какой я увижу свою квартиру после всего? Эти цветы будут стоять, я вновь вернусь сюда, но все будет другим. Все, что бы ни было.
И тогда только в этой вот мысли что-то меня поразило, но спасительно зазвонил телефон, он часто так высвобождает меня из плохого и хорошего, кромсает часы, сгустившиеся во время работы, или же провалы пустоты — я уже писала, что по-разному беру трубку, минута эта бывает ненавистью к тому, что вовне, или же облегчением, что оно все же существует.