Пусть, думаю, если мне не удастся дожить, то может быть какой-нибудь историк, разрывая архив, натолкнется на этот документ. Таким образом я подписал протокол с признанием своей шпионской деятельности в пользу несуществующей республики. Закончив сие сочинение, полное «искреннего раскаяния», подаю следователю. В голове мелькнула мысль:
— А вдруг он не такой дурак, как кажется, — и тогда Сандвичева республика обойдется мне весьма дорого.
Следователь, взяв бумагу, читает с довольной улыбкой написанную чепуху и дойдя, вероятно, до Сандвичевой республики, задумывается. Чтобы спасти положение и сыграть на его самолюбии, я скромно заявляю:
— Эта республика находится в Южной Америке.
Бросив на меня презрительный взгляд, современный Паганель пробурчал:
— Не собираешься ли ты меня еще учить географии?
— Боже упаси, подумал я про себя, это как раз меньше всего входит в мои расчеты.
Русская пословица: «Лицо есть зеркало души» — вполне оправдалась. Физиономия следователя была отражением его внутреннего убожества. Меня это избавило от дальнейших сочинений и спасло жизнь. Приняв подобающую позу, он уже бегло дочитал конец моей повести и заявил:
— Ну вот, надо было сразу сознаться в своих гнусных делах, тогда давно был бы уже в камере.
В общем, мы под конец остались оба довольны: он — моим искренним признанием, подтверждающим его безусловный талант, а я — своей вновь открытой мифической республикой и, главное, концом пыток.
На втором месяце сидения пришла, наконец, очередь и за мной. Часов в 11 вечера открывается форточка и голос надзирателя произносит:
— Мальцев есть?
Что-то похолодело внутри, но стараюсь быть как можно спокойнее и отвечаю:
— Я.
Тот же голос объявил:
— Одеться быстро.
Форточка захлопнулась. Сижу одетый. Несмотря на усилия, чувствую, как меня охватывает волнение. Минут через 5 открывается дверь и раздается команда:
— Выходи!
Соседи провожают меня кивком головы. Выхожу в дверь и шагаю по узкому коридору с бесконечными номерами на дверях камер. Одни страж идет впереди, другой сзади. Не успел сделать несколько шагов, как слышу голос идущего сзади:
— Руки назад!
Вспомнил, что об этом порядке мне говорили соседи по камере. Подчиняюсь и следую дальше. Минуты через три мы стояли уже в коридоре здания ГПУ. Мой страж постучал в одну из дверей и, скрывшись, через минуту вышел и приказал мне заходить. Волнение нарастало. Вхожу. На столом сидит следователь лет 25 с самодовольной физиономией. Зная заранее, что к столу следователя при допросе подходить не разрешается, остановился в ожидании у дверей. Следователь обращается ко мне достаточно вежливо, называя по имени и отчеству, хотя мы никогда друг друга не встречали.
— Итак, Виктор Иванович, надеюсь, вы в тюрьме уже познакомились со многими вещами, поэтому думаю, что в отношении вас, не придется применять крайних мер. Вы нам расскажете все откровенно.
Одновременно предлагает сесть за стол, стоящий в углу комнаты, на котором приготовлены бумага и карандаш.
— Вот, садитесь и искренно опишите все.
Я задаю невольно вопрос:
— О чем же мне писать?
Снова достаточно вежливый ответ:
— Ну, как — о чем! О всей вашей фашистско-шпионской работе.
Как будто по голове ударили молотом. Забыв все рассказы о конвейере, взбешенный, весь дрожа, я закричал:
— Как вы смеете говорить мне подобные вещи.
Выдержка следователя так же быстро исчезла, а с ней вместе и вежливый тон. Вскочив с места, он заорал в свою очередь:
— Так вот как ты, фашистская сволочь, начинаешь на меня еще кричать! Кто здесь следователь — ты или я?
Вероятно я посягнул на прерогативы, принадлежащие исключительно советскому следователю.
— Садись и пиши, иначе сейчас же познакомлю с каруселью.
Что такое карусель — я не совсем ясно себе представлял. Но злоба бушевала внутри меня. В этот момент я забыл все рассказы товарищей и ожидающую меня участь. Срывающимся голосом заявляю:
— Я уже знаю вашу карусель. Вам не удастся меня запугать, а сочинять на себя все равно ничего не буду.
Разговор был очень короткий.
— Не будешь. Ну и не надо, — идем.
