— Что у вас произошло? — спросил он Уульме еще раз, но так, что тот против воли отступил на шаг. — Говори же!
— Я был в трактире «Ясноокая дева», — признался Уульме, все еще не понимая, что случилось. — Но ушел раньше. Я вернулся под вечер, а он остался там на ночь.
Забен вздохнул:
— Ваш друг сегодня ночью был зарезан. Как и девка, у которой он был. Как и все те, кто гостил под той крышей.
— Лусма! — ахнул Уульме.
— Все, — подтвердил Забен. — Спастись удалось лишь одной служанке.
Уульме и подмастерья перестали дышать от потрясения. Даже Дарамат, казалось, охнул от такой беды.
— Тебя спасли боги, Уульме, — вдруг сказал Забен и, положив бусы себе в карман, пошел прочь.
****
Иль до смерти было жалко ту несчастную девушку, чья жизнь так грубо оборвалась. Но еще больше ее потрясло то, что Уульме не тронул Лусму, хотя и мог.
— Он и меня не тронул, — прошептала она, по привычке гладя густую волчью шерсть.
Иль вспомнила слова Беркаим о мужьях, берущих жен силой, и только сейчас поняла, что хотела ей сказать старая служанка. Ни один нордарец не стал бы жить с девкой, не получая ничего взамен. Только Уульме.
— Но он не нордарец, — напомнила она сама себе.
Еще в самый первый день в отряде Вида заметил, что Умудь был не простым воином. Даже самые лютые и злобные оградители его слушались и побаивались.
— Я-то повидал всяко больше их, — отшутился Умудь, когда Вида заговорил с ним об этом. — На Койсойских торгах.
Вида понятливо кивнул. Он никогда не бывал в Койсое, но знал, что хуже места, чем то, где торгуют людьми, еще не придумали.
— Я и сам не помню, как там оказался, — продолжил Умудь. — Вроде жил я и раньше не сказать, чтобы по чести да по совести, но и помыслить не мог о таком. Я о Койсое был наслышан, но вот увидеть как-то никогда не желал. Но, видать, боги меня привели туда. Я встретил там Ракадара. Если бы не он, то никого из нас уже не было бы в живых. Ценность его столь велика, что не хватит никаких золотых да серебряных монет, чтобы расплатиться за его услуги. Знал бы его бывший хозяин, как продешевил, так давно бы наложил на себя руки от расстройства.
— Каким же он был? — спросил Вида.
— Хозяин-то? Хуже его был только еще один торговец — Крокотун. Мир не видал человека более злого, жестокого и алчного. Он морил несчастных голодом, насмерть запарывал плетьми да назначал за них такие цены, что никто не хотел их покупать.
Виду передернуло.
— Ракадар-то был крепкий да выносливый. Он словно отлит из стали, но и ему бы скоро пришел конец, коли б Хараслат его не выкупил.
— Но почему же никто не воспротивится этому? — пылко спросил Вида. — Почему Койсой до сих пор стоит нетронутый? Разве сотни тысяч рабов, живущих там, не мечтают о свободе?
— Мечтают, — сказал Умудь. — Да только мечты их обращаются в прах, стоит им вдохнуть тот смрад, что пропитывает все вокруг. Никому еще не удалось бежать из Койсоя. Страшный это город, страшный и проклятый.
Вида не стал больше задавать вопросов, но еще долго мысли об ужасах Койсоя не оставляли его.
А на следующий день, когда Вида сидел вместе с Хараслатом в его шатре, разбирая письма и бумаги, он вспомнил еще кое о чем:
— Кажись, что хард мой уже и забыл, что я их хардмар. Да и я сам, признаться, знать не знаю, как с ними обращаться.
Хараслат сощурил глаза:
— Тут народ разный собрался. Кто попроще, а кто и нет. И жили они по-разному. Кто получше, а кому совсем не повезло. Например, Ракадару.
Вида покраснел.
— Это я знаю, — ответил он.
— Я никого не гоню, — сообщил ему Хараслат, доставая мешочек с курительными травами. — Раз пришел, то так тому и быть. Захочет остаться — я найду для него и меч, и место в шатре. А передумает — пусть и идет.
— Валён меня не шибко-то любит, — перевел тему Вида. Ему не хотелось обсуждать Ракадара и его прежнюю жизнь.
— Валён мало кого любит. Тяжело он жил прежде.
— Но мы в одном отряде! — горячо возразил Вида. Он вспомнил большую светлую и кудрявую голову Валёна, его богатырский рост, широченные плечи и плащ с опушкой из лисицы.
— Запомни одно, хардмар, — сказал Хараслат, глядя на его шрамы, — тут хорошие воины стоят дороже золота. И это понимает каждый, кто здесь живет. Любовь тебе не нужна, нужно уважение. Если ты докажешь этим людям, что ты воин — настоящий сильный воин, а не плаксивая девка в штанах, то они будут тебя уважать. А уж любить али нет — им решать. Кто-то полюбит тебя как брата, а кто и нет. Но не об этом ты должен думать.
— Я понял, — коротко кивнул Вида. — Я и не боюсь чужой ненависти, лишь не хочу множить своих врагов.
— Это хорошо, — одобрил его Хараслат. — Мне такие и нужны. Дурных да горячих здесь тьма, а вот тех, кто чуть что не лезет в драку, в отряде не хватает.
Вида зарделся. Похвала от такого воина как Хараслат, дорого стоила.
— Пошли! — вдруг позвал его Хараслат и вышел из шатра.
Вида последовал за ним.
Хараслат окинул взглядом шатры, копошащихся оградителей и сказал, оборачиваясь к Виде:
— Это твои люди, хардмар! Твои братья. Помни об этом. Ибо именно они спасут тебя от смерти в тот миг, когда даже боги отвернутся от тебя.
