Настоящий туннель, построенный из стальных труб диаметром в семь сантиметров, позволял поездам переезжать из дома в дом… и перевозить записки.
Этот способ, совершенно не поддающийся обнаружению, служил для связи Сандерберга с исполнителями. Физический контакт или какая-то другая связь — письма, телефон или радио — становились ненужными. Можно было десять лет наблюдать за Филдзом и не узнать, что он связан с Сандербергом!
На вилле Сандерберга загоралась сигнальная лампочка, когда локомотив вез вагон с запиской из дома в дом.
Коплан улыбнулся, подумав об упреках мистера Джонса. Газеты не обойдут вниманием эту романтическую историю разоблачения «фашистской» организации. Франсис уже видел их заголовки: «Поджигатели войны в тюрьме!», «Тайна двух одиноких вилл!», «Злые силы не сдаются!».
Подумать только, шесть месяцев назад он, Франсис Коплан, разоблачил заговор, преследовавший диаметрально противоположные цели, направленные на предотвращение атомной войны!
Самое тревожное и характерное для наших дней то, что два крайне враждебных друг другу лагеря применяют одни и те же методы: террор и убийство.
Присев за столик на крытой террасе небольшого кафе неподалеку от авеню Георга V, Моник Фаллэн рассеянно провожала взглядом прохожих на Елисейских полях. Серое, унылое январское небо, нависающее над Парижем, уже многие недели не радовало ни малейшим просветом.
Стремясь заглушить втайне терзавшее ее беспокойство, молодая женщина зажгла сигарету. Затем, подозвав официанта, она справилась, который час, и заказала третью чашечку кофе за неполный час.
«Как раз то, что нужно, чтобы успокоить нервы, — насмешливо подумала она. — Что поделаешь! Все равно сегодня необычный день».
Праздному зеваке она показалась бы совершенно спокойной, умиротворенной и ничем не озабоченной, и лишь придирчивый наблюдатель смог бы догадаться о внутреннем напряжении, с которым ей никак не удавалось сладить.
Молодой повеса, не успев войти, бросил на нее беглый взгляд, замедлил шаг и принялся с бесцеремонной наглостью рассматривать ее ноги. На вид ему было лет двадцать, на нем был спортивный пиджачишко из коричневого твида и черный свитер с высоким воротом. Вся его внешность источала самоуверенность, граничащую с наглостью.
Расплывшись в дежурной улыбке, выдающей красавчика, умеющего разговаривать с девицами, он расположился за столиком по соседству с Моник и оперся на локти.
— Я ищу как раз таких красоток, как вы, для рекламного фильма, — тихо проговорил он снисходительным тоном. — Если вам интересно…
Моник окинула незнакомца ледяным взором и отвернулась.
Нахал, нисколько не огорчившись, продолжал гнуть свое:
— Назовите мне номер вашего телефона, я позвоню вам вечерком, часиков в девять-десять. Вдруг надумаете испытать судьбу! Приятное занятие, и платят недурно.
Моник, глядя мимо изобретательного юнца на Елисейские поля, откровенно игнорировала его. Он пожал плечами, поднялся и побрел к бару. Еще минут десять, взгромоздившись на табурет у стойки, он наблюдал за ней, вполголоса переговариваясь с барменом.
— Даю слово, — цедил бармен сквозь зубы, — ни разу не встречал ее на нашей улице.
— Думаешь, туристка? Блондинка, и с таким бюстом… Может, шведка или датчанка?
— Во всяком случае, по-французски она щебечет, как мы с тобой.
— Лакомый кусочек. Представляю, что за прелесть без одежды… Редко когда встретишь такие соблазнительные ножки.
— Больно серьезная, — отозвался бармен.
— Наплевать. У меня вообще слабость к неприступным богиням. И чтобы глаза — как айсберги…
— Ладно, поостынь. Вот ее избранник.
И действительно, представительный господин, лет за тридцать, одетый в плащ, опустился на стул перед очаровательной посетительницей.
— Я ужасно опоздал, — заявил вновь прибывший без намека на раскаяние в голосе.
Моник изо всех сил старалась сохранить невозмутимость, но в ее голубых глазах читалось сильнейшее беспокойство.
— Итак, какие новости? — поинтересовалась она едва слышно.
Он долго любовался ею, а потом опустил глаза и едва заметно улыбнулся:
— Не терпится узнать приговор?
— Еще бы! Разве это не естественно? Тем более что я томлюсь здесь уже полтора часа.
— Вы не передумали?
— Что за вопрос? — возмутилась она.
— Готов признать, что вопрос идиотский, — добродушно согласился он, — но я обязан был задать его вам.
Он взглянул на часы.
— У вас в распоряжении еще двадцать минут, чтобы переменить свое решение, — отчеканил он.
— Вам, наверное, нравится меня разыгрывать?
— Вовсе нет. Я серьезно.
Недоверие сменилось у нее взрывом веселья. Смеялась она недолго и едва слышно, но смех преобразил ее: опечаленное лицо просветлело, глаза заискрились, линия рта изменила свое очертание, отчего лицо сделалось совсем юным. В этот миг любой поверил бы, что ей всего двадцать четыре года и что в ней таится нерастраченный запас жизненных сил.
