Она подошла за традиционным поцелуем, который, по всей видимости, значил для нее немало.
— Вы не слишком-то милосердны, — упрекнул ее Франсис— Сами же говорили, что я могу смутиться.
— О, вы выше этого, разве не так? — нагло заявила она.
— Прошу вас, оденьтесь! — сухо приказал он. — Нам нужно поработать, сейчас не время меня волновать.
— Я вас волную? Лжец! Я для вас всего лишь порядковый номер.
Она тряхнула белокурыми локонами и вызывающе изогнулась. В этой позе ее молодое тело, лишь слегка задрапированное черными трусиками и узким бюстгалтером, выглядело еще более соблазнительным.
Коплан, уже выведенный из равновесия стычкой со Стариком, сжал кулаки. В ту же секунду он почувствовал, что не может себя сдержать. Шагнув к Моник, он поднял ее в воздух и понес к дивану. Там он в бешенстве сорвал с нее оба эфемерных предмета туалета, заглушил ее крик решительным поцелуем и принялся одаривать ее ласками, более походившими на истязание.
Чуть позже они растянулись на диване, тяжело дыша. Моник прервала грозившее затянуться до бесконечности молчание, прошептав:
— Ты не представляешь, как я ждала этой минуты…
— Во всяком случае, я скажу пару ласковых слов психоаналитикам из Учебного центра. Припомню я им их враки насчет фригидности.
— Ты не разочарован?
Он намотал ее волосы себе на ладонь и произнес с грубоватой нежностью:
— Я похож на разочарованного мужчину? Ты отъявленная потаскушка! Кониатису можно позавидовать.
Теперь настала ее очередь обнять его.
— Ты так ничего и не понял? — шепнула она. — Я терплю Кониатиса только потому, что влюблена в тебя. И счастлива я благодаря тебе.
Вновь воцарилась тишина. Наконец Франсис высвободился, встал и привел в порядок одежду.
— Оденься, — велел он. — У нас хватает нерешенных проблем.
Через четверть часа она была готова: черные брюки и светло-голубой свитер со стоячим ворогом. Она улыбалась, и ее синие глаза источали теплое, умиротворяющее сияние. Не произнося ни слова, она поставила на поднос бутылку виски и две рюмки. Потом она закурила, опустилась в кресло и подобрала ноги.
— Мне надо многое рассказать тебе, — начала она. — Постараюсь по порядку. Кониатис прилетел в Женеву ликующий. Перво-наперво ему, конечно, захотелось заняться любовью: два дня врозь — и он сходит с ума от нетерпения… Потом мы болтали. Никогда он не бывал настолько словоохотливым и эмоциональным. К несчастью, я не дождалась подробностей, но он все-таки разъяснил, что одержал в Риме одну из самых блестящих побед. Потребовалось сломить сопротивление одного очень могущественного, очень состоятельного человека, чтобы тот раскошелился на 500 миллионов франков старыми, а то и больше. «Теперь, — добавил он, — мне осталось преодолеть всего одно препятствие, и величайший подвиг моей жизни будет совершен». Тогда он и рассказал об обещанном сюрпризе: через восемь дней мы отбываем в Уругвай. Он встретится там с двумя-тремя партнерами, после чего мне обещано пятнадцать дней отдыха в Пунта-дель-Эсте. Солнце, песок, волны, набережные, шикарное времяпрепровождение в одном из чудеснейших мест планеты!
Она с изяществом поднялась и исчезла в спальне, откуда возвратилась спустя несколько секунд.
— Смотри, что он мне подарил! — похвасталась она, протягивая Коплану тяжелый золотой браслет со вставленными в него часиками в бриллиантовой оправе. — На часах гравировка «Вашрон-Константэн», представляешь? Кажется, они стоят восемьсот тысяч старыми. Разве не чудесный патрон этот Кониатис?
Франсис оценил безделушку по достоинству:
— Старик никогда не преподнесет такого подарка. Воистину золотое у тебя местечко! Когда задание будет выполнено, ты вспомнишь Кониатиса с сожалением.
— Вполне возможно, — с улыбкой согласилась она. — Но выбор сделан, и обратного пути нет. Если по истечении испытательного срока Старик возьмет меня на постоянную работу, я буду трудиться на него всю жизнь.
— Хорошо сказано, — довольно сказал Коплан. — Люблю людей, горящих священным пламенем служебного рвения. А теперь вернемся к нашим баранам…
— Хорошо, — кивнула она и, усевшись в кресло, застегнула браслет на запястье. — В Женеве я не только занималась любовью с Кониатисом, я еще и работала. Отель предоставил нам портативную пишущую машинку, и я напечатала кучу бумаг, хотя, к сожалению, не смогла снять с них копий: Кониатис увез и напечатанное, и копирку, и оригиналы моих стенограмм. В общем, там говорилось о редкоземельных металлах: цирконий, бериллий, марганец, нигерийский цинк, кобальт и прочее. И сплошь специальные словечки, которые встретились мне впервые в жизни и звучали для меня как китайская грамота: компенсация по лизингу, перевод на арендованные счета, гарантия под поручительство, расчетные таблицы ферросплавов, не подпадающих под ГАТТ[37], а то и почище. Даже при блестящей памяти запомнить всю эту ахинею невозможно.
— Он не обмолвился, для чего предназначались эти заметки?
