— Я могу сказать об этом решении Сильвии?
— Да, конечно. Впрочем, она в разговоре недвусмысленно дала понять, что дальнейшую информацию сообщит только после того, как мы свяжем себя обязательством.
— В таком случае, она будет удовлетворена.
— Постойте, это еще не все. Постарайтесь вытянуть из нее максимум.
— То есть?
— Учитывая, что ваши отношения выходят за чисто профессиональные рамки, постарайтесь узнать у нее то, чем ей, быть может, не было поручено с вами делиться.
— Я попытаюсь, но в результатах не уверен. Она работает профессионально и никогда не теряет головы. Ее кокетливость и легкомыслие — это лишь маска, поверьте мне.
— Поймите меня, Коплан. Я не думаю, что ей многое известно, но нам было бы полезно знать, каким образом и почему восточный агент, сделавший это предложение, вышел на Австрию. Вы понимаете меня? Даже если операция провалится, это поможет нам выйти на таинственное лицо, ходатайствующее о нашем вмешательстве.
— Буду приятно удивлен, если Сильвия пойдет на это. Вы помните ее замечание о личной безопасности людей, замешанных в этом деле?
Старик кивнул, затем с упреком сказал:
— Если вы заранее так настроены, то, конечно… Однако иногда женщины бывают непоследовательны, особенно с такими обольстителями, как вы. Кто знает?..
Коплан пожал плечами.
— И все-таки парадоксально, что вы поручаете эту миссию мне, — не унимался он. — Министерство иностранных дел справилось бы с этим лучше. Наши отношения с Румынией никогда не были столь хорошими, как теперь.
Старик поморщился.
— В Румынии очень сложная обстановка, Коплан… Ведь известно, что из всех стран — сателлитов СССР Румыния первая проявила неповиновение. Беря пример с Югославии, Румыния заявила о своем твердом намерении проводить национальную политику, не выходя в то же время за рамки стран, контролируемых Москвой. Кремль отреагировал на позицию Румынии ужесточением полицейского контроля… Я говорю не о румынской полиции, а о русской политической полиции. Картина такова: антисоветские демонстрации прошли в Польше и Чехословакии, но не в Румынии, где советский партаппарат проводит жесткую линию. Общественность прекрасно осознает, что творится в стране, но никто не осмеливается выступать против. Я убежден, что Кельберга прокололи советские разведслужбы.
— Меня это не особенно утешает.
— Я не собираюсь подслащивать вам пилюлю, так как прекрасно отдаю себе отчет в том, какой вы подвергаетесь опасности. В случае крайней необходимости вы сможете обратиться к агенту ZB-11.
Получив официальный ответ СВДКР, Сильвия передала оставшуюся информацию, доверенную ей директором австрийских секретных служб.
— Если хочешь, ты можешь кое-что записать, — предложила она Коплану.
Франсис взял блокнот и шариковую ручку, чтобы не вызвать подозрений собеседницы о наличии в квартире записывающих устройств.
Сильвия начала диктовать:
— Французский агент СВДКР должен появиться вечером в четверг, ровно в двадцать два часа, в бухарестском баре отеля. «Лидо», на бульваре Магеру. Он должен держать в руке газету «Юманите» так, чтобы был виден заголовок. Подойдя к стойке бара, он закажет пиво. Через четверть часа выйдет из бара и отправится в ночной клуб «Мелоди-бар», расположенный на другой стороне бульвара, через дорогу. Он пробудет в клубе ровно час и после этого отправится в агентство Эр Франс, расположенное на бульваре Бэльческу, являющемся продолжением бульвара Магеру… Именно там с агентом СВДКР вступит в контакт эмиссар секретного агента, сделавшего нам предложение в отношении освобождения Кельберга. Паролем будет закодированное имя тайного агента: Алмаз.
Коплан спросил:
— Каково настоящее имя Алмаза?
— Этого я не знаю, и мой шеф уверял меня в том, что тоже не знает его.
— Что дальше?
— Это все… Продолжение истории — на месте.
— Маловато, — разочарованно констатировал Франсис.
— Для начала достаточно.
— Начала чего? Конца? — бросил Коплан с раздражением.
Он встал, швырнул блокнот, закурил «Житан» и с мрачным видом стал ходить по комнате как маятник.
— Послушай, Сильвия. Вся эта история притянута за уши. Прозвище Алмаз заставляет меня думать, что речь идет о русском. Мне известно, что румынская полиция находится в тисках русской политической полиции… Твоему шефу не приходила в голову мысль о ловушке? — Красивое лицо Сильвии было серьезно.
— Да, — сказала она. — Клаус думал об этом, и я тоже. Но мы пришли к выводу, что это не так.
— Потому что вам хотелось хэппи-энда?
— Один человек в Вене знает Алмаза, — добавила она. — Но это лицо для нас недосягаемо. Алмаз настаивал на сохранении своего инкогнито при любых обстоятельствах… Конечно, нельзя полностью исключить риск, я согласна. Но это еще не основание отвергать предложение. Однако последнее слово не за мной.
Коплану надоело говорить обиняками. Он прямо спросил Сильвию:
— Почему Алмаз хочет помочь Франции в освобождении Людвига Кельберга из румынской военной тюрьмы?
— Не знаю.
— Все дело в этом, — заключил Франсис.
— То же самое я говорила Клаусу. Он сказал мне, что Алмаз симпатизирует Кельбергу… Не забывай, что он рискует своей шкурой.
