«А ведь он боится не только ответственности и гнева адмирала, — понял вдруг Старцев. — Меня тоже. Ишь как буквально проглотил «авантюру»… Мало ли, что я лишь капитан-лейтенант — но в Главный штаб вхож, с адмиралами за руку здороваюсь: вдруг да отразится размолвка со мной на карьере лейтенантской? Нет, каким бы флотоводцем ни был Рожественский, людей на командные посты он подбирает явно неудачно…»
Казакевич вдруг протиснулся к выходу из рубки, шагнул за порог — и слышно было, как он демонстративно, громко и смачно, сплюнул за борт. Ни малейшего замечания вернувшемуся подчиненному лейтенант не сделал, смотрел затравленным зверьком.
Старцев вновь взглянул на Буланцева — не пора ли, наконец, вскрыть конверт и предъявить предписание? Однако Богдан Савельевич медлил. Неужели до сих пор не считает обстоятельства «особыми»?
Пришлось самому искать выход.
— В сложившейся чрезвычайной ситуации, не предусмотренной полученными приказами, принимаю командование абордажной партией на себя, как старший по званию, — командирским тоном заявил капитан-лейтенант. — Под вашим же началом, Александр Николаевич, останется достаточное число матросов, дабы выполнить первоначальные распоряжения адмирала. В случае нужды пополните личный состав на «Камчатке» — если с поднявшимися на борт неизвестного корабля приключатся… хм… обстоятельства вовсе уж непредвиденные.
Такая самодеятельность в корне противоречила Уставу, но в глазах Новосильцева заплескалась нескрываемая радость.
— Вынужден подчиниться, господин капитан-лейтенант!
Слизняк… Как есть слизняк…
— Кухаренко! — скомандовал Старцев, выходя на палубу. — Отобрать двенадцать матросов в абордажную команду! По готовности немедленно доложить!
— Слушаюсь, вашскобродие! — радостно откликнулся гигант-боцман и немедленно начал отбор: «Ты, ты, ты… Нет, Зюгин, молодой ты ешшо… Ты, ты… Пилипенко? Ладно… с нами пойдешь, сам за тобой пригляжу…»
И Кухаренко пояснил Старцеву, указав на совсем юного на вид матроса:
— Брат у него на «Петропавловске» потонул, вашскобродие. Так парень больно уж рвется с супостатом поквитаться…
— Я с вами, — заявил вдруг Казакевич, даже не взглянув на Новосильцева в поисках формального разрешения. — А то боюсь тут не сдержаться…
Капитан-лейтенант согласно кивнул.
— Готово, вашскобродие! — доложил Кухаренко. И прибавил вполголоса:
— Ребята толкуют — туман небывалый какой-то, в жизни такого над морем не видывали… Говорят, чуть ли не к диаволу самому в гости приплыли… Раз такие мыслишки пошли — начинать надо немедля, вашскобродие…
— И в самом деле, туман любопытственный, — кивнул Казакевич. — Да только…
Договорить он не успел. Раздался выстрел. Затем еще три или четыре — не по ним, приглушенные хлопки звучали где-то в глубине «крейсера».
— На абордаж! — рявкнул Старцев.
Андерсон попробовал разлепить веки, но тут же понял, что его глаза, видящие лишь тьму, широко раскрыты… Он очумело помотал головой. Ощущение было таким, словно его все-таки шарахнули с размаху по голове — чем-то очень тяжелым, но мягким…
Наконец, обстановка рубки начала появляться перед глазами — медленно, неохотно. В углах еще таилась мгла. И оттуда, из мглы, прозвучали слова:
— Ну и как тебе это понравилось, шкипер? Я-то привык, мне это как чихнуть… Послушай, шкипер, твои друзья — уже покойники. А вот ты, пожалуй, еще можешь спасти свою задницу…
Теперь Зигфрид говорил по-норвежски. Голос его был спокойным, равнодушным и ни к чему не обязывающим, — будто белокурый бандит беседовал сам с собой. Андерсон молчал, приходя в себя после приступа внезапной дурноты. Затем демонстративно отвернулся и уставился сквозь переднее стекло на туман. Ему показалось, что белая взвесь стремительно редеет. Светлее, однако, не стало, скорее наоборот — но шкипер списал это на проблемы с собственным зрением.
— Шкипер, ты меня слышишь?
— Заткнись! Не желаю с тобой разговаривать! — громко сказал Андерсон.
— Не хочешь — не надо. Но как ты думаешь, куда пошли эти двое? И почему они оставили тебя в рубке?
Андерсон ответил не сразу, но повернулся наконец к пленнику.
— Я понимаю, куда ты клонишь, — наконец мрачно пробормотал он. — Сейчас ты скажешь, что русские нашли способ сбежать с корабля, а меня бросили здесь.
— Нет, я этого не скажу. Отсюда нельзя уйти. Точнее — нельзя уйти без моего разрешения.
Зигфрид многозначительно замолчал.
— Врешь ты все, — тоскливо сказал Андерсон, не дождавшись продолжения. — Если бы ты хотел отсюда уйти, то давно бы это сделал.
— А зачем? Я могу покинуть этот корабль в любой момент, но у меня еще остались здесь кое-какие дела. А вот ты отсюда уже не уйдешь. Ты думаешь, что мы все еще в Северном море, к востоку от Доггер-банки? Выгляни наружу, туман сейчас рассеется. Посмотри на часы и подумай: разве в это время года, в этих широтах и в это время суток может быть так темно?
Леснику казалось, что он вынырнул из долгого-долгого беспамятства, вынырнул неизвестно где и неведомо когда…
