– Господин адмирал, – обратился к Ушакову Дюбуа, – позвольте принести вам нашу сердечную благодарность за спасение жизни стольких французов. Франция никогда не забудет вашего великодушия.
– А еще более мы, господин адмирал, – промолвил Шабо.
– Я рад видеть вас в добром здравии, государи мои, – ответил Ушаков и указал на кресла.
Дюбуа сел и расстегнул ворот мундира. Потом достал табакерку, повертел ее и, пристально взглянув на Ушакова, сказал:
– Вы блестяще произвели штурм! Мы не ждали ничего подобного. Еще никто не брал крепостей с моря, и вы – первый из адмиралов, который опрокинул этот закон.
– Ваша атака острова Видо столь неожиданна, – присоединился к разговору Шабо, – что я сначала не понял ее. Я просто не мог помыслить, как с одними кораблями можно приступить к мощным батареям Корфу и Видо. Вот суровый урок для нас, господин адмирал.
Постучав пальцем по табакерке, Дюбуа сказал не без лести:
– Едва ли такая смелость была проявлена где бы то ни было. Я по крайней мере не помню такого случая.
– Смелость – обыкновенное качество всякого солдата, – заметил Ушаков. – И мне кажется, что в ней нет ничего исключительного.
– Храбрость полководца отлична от храбрости солдата! – уверенно заявил Шабо. – Но я согласен с вами, что она обыкновенна и в солдате и в генерале, поскольку жизнь их всегда в опасности.
– Терпением, храбростью и смелостью обладают все солдаты, но великодушие отличает русских! – воскликнул Дюбуа. – Нас более всего поразило ваше великодушие и человеколюбие ваших солдат. Сотни французов обязаны им своей жизнью, исторгнутой из рук лютых мусульман.
Губы генерала Шабо дрогнули. Он встал и с чувством проговорил:
– Да, сотни французов, возвратившись в отечество, почтут своим долгом всегда и при всяком случае воздавать свою благодарность русским солдатам. Поверьте, господин адмирал, что это не пустые слова, поверьте!..
Тут генерал Пиврон вдруг начал усиленно сморкаться в клетчатый платок.
– Господин адмирал… – пробормотал он. – Я и моя Мари… Вы понимаете?.. Мы оба…
– Успокойтесь, генерал, мы не малые ребята, – холодно сказал Ушаков. – Мне думается, что весьма многие французы сохранили бы свою жизнь, если бы уважение к русским проснулось у них раньше. Не так ли, господа?
Шабо и Дюбуа молча наклонили головы.
За кратким праздником победы наступили будни.
Это случилось так скоро, что адмирал не успел ни обдумать, ни почувствовать, как должно, своего успеха. Тысячи забот обступили его. Вопрос с продовольствием к весне стал еще острее, чем зимой. Корабли, так долго находившиеся в море, расшатались и требовали ремонта. Материалов не хватало, денег опять не было.
Вставали новые боевые задачи. Император Павел желал освобождения Мальты, а представитель короля Фердинанда кавалер Мишеру едва ли не каждый день осведомлялся:
– Как скоро думаете вы, ваше превосходительство, идти далее? Мой государь надеется только на вас.
Ушаков неопределенно отвечал:
– Как позволят обстоятельства. Освобожденная республика требует прочного устройства.
Кавалер Мишеру смотрел на него восторженными глазами:
– Русские рождены для того, чтоб совершать чудеса!
Этим он намекал, что жаждет чудес для себя и своего короля, который творить их не умел, но охотно ими пользовался.
Но адмирал никак не откликался на восторг кавалера Мишеру.
Как только были изгнаны французы, на островах поднялись нескончаемые распри между различными партиями. Особенно кипучую энергию проявляла партия английская, главой которой был Спиридон Форести. Он даже возымел мысль послать Нельсону золотую шпагу за освобождение Ионических островов, хотя англичане не имели к делу никакого отношения. Ушаков понимал, что за этой как будто нелепой и наглой затеей спрятан определенный умысел: с уходом русской эскадры призвать сюда английскую.
Ему предстояла новая борьба, не менее трудная, борьба за установление порядка и за прочное политическое устройство республики согласно разуму и условиям. Но вот тут-то и начались столкновения, которым не предвиделось конца. Каждая партия понимала разумность по-своему и условия расценивала согласно своим интересам.
Первые несогласия вызвала амнистия местным якобинцам, объявленная Ушаковым. Адмирал разрешил тем из них, которые этого пожелают, покинуть острова, а тех, кто оставался, «за политические правила не беспокоить».
Еще прежде чем он успел обнародовать «всеобщее прощение за обольщение правилами французской республики», к нему явилась группа местных жителей во главе с дворянином Глези.
Человек этот бушевал как пламя.
Он совал в руки Ушакова какой-то лист и с нескрываемой ненавистью хрипел:
– Революция во Франции развратила мир. Всех, кто в нее уверовал, надо уничтожать и гнать без пощады! Вот здесь записаны все якобинцы и карманьолы. У них надо отнять их землю и все имущество, и пусть месть наша их постигнет! Пусть!
