– Во всем твоя воля, Петр Андреич, – вздохнув, повторил адмирал.
Непенин оглянулся, как бы вспоминая, что еще надо сделать.
– Яков Николаевич намекал мне, что в Купеческой гавани стоит шхуна… Но я хочу умереть там, где родился. Ты бы ведь тоже не стал искать спасения на чужбине, даже если б в отчизне твоей не было для тебя ничего, кроме склепа.
– Да, предпочел бы склеп.
– Я хочу, чтоб жили мои мысли, – продолжал Непенин. – А я сам… Это все равно… Я ведь и так прожил немало.
Он рассеянно поднял брови, словно впервые вспомнил о том, как много он прожил, и удивился этому.
Потом он взял свечу. Теплый свет заколебался на корешках книг, на конторке красного дерева, закапанной чернилами. Глаза Непенина скользили по уставленным книгами полкам. Привычным движением он потянул какой-то большой фолиант в кожаном переплете, но тотчас снова задвинул его в тесный ряд. Как видно, работа его подошла к концу. Непенин взглянул на адмирала и приподнял сутулые плечи.
Ушаков понял, что грубая сила могла раздавить этого близкого ему человека, но согнуть его не могла.
Адмирал спросил:
– Что есть у тебя в дорогу? Ведь ты поедешь навстречу стуже.
– Право, не знаю. Лиза там приготовила что-то.
– Есть ли у тебя деньги?
Непенин пошарил в карманах, потом открыл ящик конторки.
– Деньги у Локусты, – сказал он.
Он не умел заботиться о себе.
Адмирал вынул пачку кредиток и переложил их в карман камзола Непенина. Он старался внушить своему другу, что если нельзя сразу исправить главного, то всегда можно улучшить мелочи. Непенин прежде всего должен заботиться о своем здоровье, хорошо есть, иметь теплую шубу. Ибо пока человек жив, все можно изменить и поправить. Тех денег, что у него сейчас в кармане, ему хватит на его нужды и на то, чтоб приобрести расположение стражи. Для лучшего вразумления адмирал взял Непенина за плечи и слегка его встряхнул.
Непенин не противился ничему, выслушивал практические советы и даже предложил заколоть булавкой карман, в который адмирал положил ему деньги. Карман, однако, оказался худой. Ушаков взял у Локусты иголку с суровой ниткой и, делая крупные неровные стежки, сам стал зашивать дыру.
Непенин, скосив глаза, следил, как двигалась иголка в руке адмирала.
– Ты знаешь, – вдруг сказал Непенин в ответ на все увещания, – та мера свободы, коя уже достигнута человечеством, может быть побеждена лишь на короткое время. Свобода подобна реке в ее течении: чем дальше от истоков, тем шире. А тиранам не победить человеческого духа так же, как и не повернуть времени вспять.
Адмирал опустил руки. Лицо его неожиданно дрогнуло. Он быстро оборвал нитку и отвернулся.
За черными берегами бухты, сквозь мутную завесу, мерцал неясный свет. Казалось, там начинало всходить солнце.
– Уже рассвет, – тихо сказал Непенин.
– Это горит херсонесский маяк, – так же тихо отозвался адмирал.
Сухая рука Непенина нащупала в темноте его плечо.
– Так ты думаешь, что надо взять теплые вещи? – спросил он.
– Необходимо, Петр Андреич.
Непенин сердито засопел и крепко обнял Ушакова за шею.
…На рассвете дрожки адмирала остановились у рогаток на дороге в Ак-Мечеть.
Падал все тот же мокрый снег. Вершины гор исчезли под осевшими облаками. Дорога, поднимаясь, уходила в туман. Торжественная тишина утра нарушалась едва слышным шуршанием падающего снега.
Припадая на изуродованную ногу, подбежал к дрожкам инвалид. Это был старый матрос, раненный еще при Фидониси. Поверх драной, заплатанной фуфайки он набросил на плечи мешок. Инвалид хотел приподнять облепленную снегом длинную жердь, чтоб пропустить адмиральский возок.
– Подожди, – сказал адмирал. Он спрыгнул из дрожек в снег и подошел к рогаткам. – Никто не проезжал?
– Никто, ваше превосходительство…
Адмирал ходил у рогаток, прямо по лужам, глядел на дорогу, уходившую в беспредельный сырой туман.
Снег постепенно оседал на его плечах и на мешке, накинутом на голову матроса.
Мысли Ушакова, как ему казалось, пришли в некоторый порядок. Причиной гибели Непенина он считал злую волю императрицы. Если б царствовала не она, а добродетельный и кроткий государь, то все шло бы иначе. В Петербурге Ушакову много говорили о рыцарском нраве и добродетелях цесаревича Павла. Вокруг наследника составилась большая группа людей, жаждавших его воцарения и усердно, хоть и не столь громко, охулявших императрицу, власть которой они считали незаконной. И вот теперь адмирал сам начинал думать, что если б Павел взошел на престол, то истина и справедливость восторжествовали бы. Пришли на ум и другие соображения, поразившие самого адмирала своей грубой трезвостью. Ведь он – начальник города и порта. Он целовал крест верно служить императрице. А вот он стоит здесь у рогаток и ждет человека, которого она считает врагом империи. Как лицо официальное, адмирал не имеет права рассуждать. Он должен только выполнять приказания.
