Корабли Санди. Повести полностью

Он посмотрел на меня сочувственно и любовно., - Даниил… я был другом твоего отца… Я скажу тебе как отец… Ты не корабль любишь… ты… театр любишь. В театр и иди… все равно кем… Хоть рабочим сцены… плотником. Когда любишь, найдешь свое место. Не плачь, Дан.

Да, Владя, я заплакал. Я поцеловал его руку и выскочил в коридор. Там, притихнув, стояли ребята. Я пробежал мимо них.

В коридорах и отсеках корабля было пустынно и тихо. Машины стучали ритмично и надежно, как сердце здорового человека…

От переутомления или от расстройства, но я все воспринимал зыбко, как во сне. И мне вдруг показалось, что я уже видел когда-то эти длинные пустые коридоры, освещенные электрическим светом.

Я вернулся в каюту. Капитан и кок советовались, что еще предпринять для больного. Но ему это уже было не нужно.

- Дан, позови всех… прощаться, - внятно сказал старый механик.

Он, не торопясь, простился со всеми. Никто не смел при нем плакать. Потом он ушел от нас навечно.

Теперь я не боюсь смерти, а жизнь люблю еще больше, чем прежде.

Я вернусь в Москву и поступлю в театр, хоть рабочим сцены.

И наверное, женюсь на тебе.

Твой Даниил.

Когда папа узнал, что я еду завтра в Рождественское, он даже в лице переменился. Сразу оделся и куда-то ушел. Вернулся с пачкой книг. У себя в комнате долго рылся на книжных стеллажах. Был уже вечер, мама где-то задержалась.

Когда я вошла к папе, он показал на объемистую пачку упакованных книг.

- Передашь одной женщине в Рождественском книги? - спросил он смущенно.

- Пожалуйста, но, может, по почте отослать?

- Видишь ли, дочка, я хочу, чтобы ты сама отнесла ей эти книги… как подарок. Ей давно хотелось тебя увидеть.

- Папа… А кто это?

Мы сели рядышком на его кровать. Отец потрепал меня по руке.

- Она колхозница, Александра Прокофьевна Скоморохова. Эта женщина… меня любит. Редкий и щедрый дар от человека. Я тоже ее люблю. Но… ведь у меня семья. Впрочем, вся моя семья - это ты, Владька. Не мог я тебя оставить Зинаиде одну… А она бы тебя не отдала.

- Но я уже большая!

- Теперь большая. Только теперь. И то я тебе еще очень нужен. Разве не так?

У меня сдавило горло.

- Еще как нужен!

- Ну вот… Все так сложно. Я думал… Может, Зина сама от меня уйдет. Она же стыдится меня: простой рабочий. Если я перед кем и виноват, так перед Шурой. Она меня по-настоящему любит. Я тебя очень прошу, дочка, окажи ей всяческое уважение. В деревне о ней много болтают разного, но это все неправда. Просто она на всех не похожа, а этого люди обычно не любят.

- Расскажи о ней, папа.

Он закурил. Вроде бросал курить, но, видимо, опять начал.

- Голос у нее чудесный был… так пела - заслушаешься. Но… работа в поле… то морозы, ветер, то зной… Теперь голос уже не тот.

Была она замужем… Ты видела «Три тополя на Плющихе» с Дорониной? Помнишь?

- Раза четыре смотрела - и в кино, и по телевизору.

- Ну вот, помнишь там личность мужа? Хозяйственный, жадный, прижимистый, а мужик - красивый… Вот примерно такой муж был у Шуры. Только этот работал механизатором. Шура не могла ужиться с ним. Ушла. Поселилась в бывшей своей избенке на околице. Он-то все собирался продать избенку, а Шура не соглашалась: там мать жила и умерла. И бабка. И вот теперь пригодилась… Был у нее ребенок - девочка. Умерла.

Живет Шура одна. Странная она, гордая, взбалмошная. В работе безотказная: куда пошлют, туда и идет. Никогда не ищет где полегче. Мне, говорит, все равно. Ну ее и посылают!

- Папа, она телятница?

- Нет, в полеводческой бригаде работает. Она природу очень любит… Может на всю ночь уйти в лес… одна. И читать любит. Начитанная. Вот я ей все книги и посылаю. Уж очень она им радуется. Особенно если про театр или про артистов. Остановишься у нее?

Отец напряженно смотрел на меня. Даже жилки на висках вспухли.

- Если ей это будет приятно, то, конечно, остановлюсь.

- Спасибо, дочка.

Мы немного помолчали.

- Это ведь племянница Рябинина,-вдруг сказал отец.