Она решила на какое-то время оторваться от Дома сирот, от Доктора, который становился несносным. Фейга уговорила ее посетить Эйн-Харод, кибуц в Палестине, где она жила. Вильчинская решилась отправиться в эту поездку, которая должна была продлиться два месяца. Начала учить иврит, собрала деньги на проживание, даже позаботилась о гардеробе, «ведь у меня нет почти никакой одежды, кроме фартуков»{287}. 30 января 1931 года она отправилась в Палестину.
Вильчинская поселилась в Эйн-Хароде, посещала окрестные детские деревни и другие воспитательные учреждения, но сердцем все время была в Варшаве. Все, что видела и чувствовала, она описывала в письмах к воспитанникам. Хотела передать им крохи своего восхищения этим дивным миром, где за одну варшавскую булку можно получить десять апельсинов, где небо синее и глубокое, как море, солнце золотое, а еврейские дети рослые, здоровые, сильные и веселые. Эти взволнованные письма сохранились потому, что некоторые из них перепечатал «Малы пшеглёнд».
По возвращении пани Стефу охватило неприятное чувство собственной ненужности. Доктор, поглощенный работой над пьесой, едва обратил на нее внимание. Дом сирот – который, как ей казалось, должен был болезненно переносить ее отсутствие, – функционировал отлично. Проблемы, за которые она еще недавно принималась с таким пылом, поблекли, стали ей безразличны. «Я не знала, что за два месяца можно так отдалиться от того, что столько лет было смыслом жизни»{288}, – писала она Фейге. Хотя она всегда стояла в тени Корчака, но была умной женщиной с большим педагогическим опытом, и ее все сильнее терзали сомнения, правильна ли его воспитательная система. Она делилась сомнениями с подругой:
У нас исправно работает заведенный механизм. Но кризис тяжестью ложится на хозяйство, хотя дети не ощущают <этого>, как и у Вас. И это нехорошо, очень нехорошо, это их портит, делает злыми эгоистами, а потом у взрослых появятся несправедливые претензии к ним, немотивированная злость{289}.
Вильчинская начала мечтать о том, чтобы навсегда уехать в Палестину. Она считала, что там еще могла бы пригодиться, а в Варшаве она не нужна. В январе 1932 года признавалась подруге: «На самом деле пока я решила лишь одно: что это мой последний год в Доме сирот (и Доктора, вероятно, тоже), но дальнейшего решения принять не могу. Будь я уверена, что овладею языком, не просила бы тебя дать совет. А так – может, в Россию. Может, в какую-нибудь больницу. Лишь бы не в детском доме, так безнадежно без будущего. Я еще слишком молода для дома престарелых. Уже на каждом шагу мысленно прощаюсь с этим Домом, который почти двадцать лет был мне таким близким»{290}.
Фрагменты писем Доктора и пани Стефы, что они писали друзьям в Палестину, складываются в горькое двухголосье несчастных людей. В феврале 1932 года Корчак писал бывшей воспитаннице, Регине Шавельзон:
Дорогая дочь,
плохо <…> и в мире, и в Польше, и в Доме сирот. – Все большая тревога охватывает: кому передать работу, в какой форме передать людям плоды полученного опыта?
Старость, моя дорогая. Пробегаю мыслью прожитые года, возвращаюсь к давним забытым мыслям и чувствам. Хотелось бы сказать: это меня уже не касается, не волнует. – Нельзя.
Наивная иллюзия, что если людям объяснить, если они поймут, то сделают жизнь проще, легче, яснее, лучше. <…>
В Доме сирот все по-прежнему. То же самое здание – и оно тоже старое, – пол трескается, котлы прогорели, пошли на свалку – теперь другие; старый каштан и орех срубили{291}.
В июле 1932 года пани Стефа жаловалась Фейге: «…я стала ужасно сварливой. Еще больше, чем была. А этого я себе позволять не хочу и уехала ненадолго, чтобы в тишине привести себя в порядок. И еще борьба: мне не хватает смелости бросить интернат, с идеей которого не могу согласиться»{292}.
В январе 1933 года Фейга беспокоилась о ситуации в Варшаве: «Такая странная для меня новость, что Пан Доктор на должности; зачем? И Бурса уменьшилась, наверно, и зимнего лагеря уже нет. Что с вами происходит?»{293}
Действительно, по финансовым причинам деятельность Бурсы и дома отдыха в Гоцлавеке была ограниченна. Из-за этого ли Корчак начал работать в так называемой Кассе больных (аналог нынешнего Управления социального страхования)? О своей должности он писал без энтузиазма:
Несколько лет я реферировал французскую и немецкую прессу для Страховой конторы, работал над проектами: курсы для медсестер, передвижная гигиеническая выставка, распорядок летнего лагеря. Сначала с увлечением, потом неохотно, в конце с отвращением. Кивали головами, мол, интересно, и шли в архив{294}.
