— Да плевать на его иайдо, и его восхищение. Взяли — и, слава Богу… Военного преступника ждет справедливая кара! Но вначале — дознание с пристрастием.
Капитан СМЕРШа как-то уж совсем хищно оскалился, отчего даже мне стало не по себе; затем контрразведчик повернулся к нам с Татьяной.
— Таня, вы выполнили свою миссию — и вам, безусловно, зачтется. Следствие будет мягким… Но оно будет — все же вы работали на врага. Так что можете пока попрощаться с товарищем старшим лейтенантом… У него теперь своя дорога,а у нас своя.
Мне стало невыносимо горько после этих слов капитана — хотя умом я и понимал, что за сотрудничество с японской разведкой наследную аристократку ничего хорошего не ждет. Конечно, теперь это уже не «измена Родине», и уж точно не «вышка»…
И все же, повторюсь, мне стало невыносимо горько. Вроде ведь и побыли вместе меньше суток, и перекинулись лишь парой фраз — а вроде уже как родные, пережившие вместе не один бой… Да и не только ведь это важно! Пока она держала меня под локоть на корабле, ее рука словно жгла меня через гимнастерку. А то, как экс-разведчица спала у меня на плече в самолете, я наверное, никогда уже не забуду… Я молча взял разом поникшую девушку за руку, она не отняла ладони; вместе за руки мы и пошли, покидая корабль. Но с каждым шагом идти становится все труднее — а теплые, нежные девичьи пальчики еще и неожиданно крепко так стиснули мою ладонь, словно призывая не отпускать…
На верхней палубе нас встретил неожиданно яркий, красивый закат, заливший море царственным багрянцем — а порыв налетевшего ветра небрежно, но как-то естественно красиво разметал волосы Татьяны. Век бы ею любоваться… Но следующий позади капитан многозначительно хмыкнул — и мы замерли, не обращая внимания на царившую вокруг суету. Я посмотрел в темные, невероятно грустные очи девушки — и понял, что это последняя наша минута…
В глазах экс-разведчицы читается смесь нежности и печали. Она шагнула ближе, прижавшись ко мне — и кажется, я почувствовал не только тепло её тела, но также ощутил и тепло девичьей души… А после она невесомо коснулась моих губ своими устами — именно так, как я представлял себе наш первый поцелуй! Но прежде, чем я успел бы ответить на обжигающее прикосновение, Татьяна уже отстранилась — с тоской и неуверенность, но одновременно с тем и жгучей надеждой попросив:
— Ты хотя бы напиши мне, Сережа.
— Напишу. Обязательно напишу!
В этот раз я сам неудержимо рванулся вперед — и наши губы встретились в жарком поцелуе, полном надежды и прощания. В этот момент мир вокруг нас окончательно исчез… И даже контрразведчик, явно тяготящийся сценой прощания, ничего не сказал.
Когда я отстранился, в глазах девушки заблестели слезы — но она через силу улыбнулась, стараясь скрыть свою боль.
— Береги себя, герой…
— И ты береги себя…
Наконец я отпустил ее руку, готовый закричать, заплакать, набросится на контрразведчиков, в конце-то концов! Она же ведь ни в чем не виновата, она же была вынуждена работать на японцев! Почему, почему теперь ее у меня забирают⁈
Но я ничего не смог сделать — потому как любое мое действие обернулось бы для Татьяны еще большим вредом. Мир порой бывает очень несправедлив… Но пока мы живы, пока бьются сердца, есть еще надежда на новую встречу.
— На землю летят, возвращаются к старым корням… Разлука цветов! — громко продекламировал на хорошем русском японский шпион Минодзума, ведомый оперативниками СМЕРШ.
…А ведь это было 17 октября. Точно, 17 октября 1945-го года! Выходит, вчера была как раз годовщина операции по поимке ныне расстрелянного Минодзумы…
Жаль, я не смог сдержать обещания, данного Татьяне. Я не успел отправить ей ни одного письма — ибо принял предложение о переводе в агентуру прежде, чем состоялся суд, определивший для экс-шпионки меру пресечения.
Да и писать их на будущее, да даже для себя — было бы очень опасно. Вдруг у Айвана, отставного солдата армии США, побывавшего в японском плену и демобилизованного по возвращению домой (и теперь работающего гражданским сотрудником на военном аэродроме!) обнаружат письма на русском?
И все же я их пишу… Довольно часто пишу, мысленно выводя ровные строчки писем экс-шпионке, столь милой моему сердцу «миледи»… И засыпаю с острой надеждой, что мне вновь приснится тот самый пароход, тот самый закат.
Те самые поцелуи…
…- Что делать будем, Паша?
Гольтяев с легким таким раздражением посмотрел в мою сторону:
— Умник в артиллерии, верно? Вот ты и предлагай, товарищ майор…
