Кроме моего естественного желания повидаться с родственниками и подругами, появилась еще одна немаловажная причина, по которой я должна была приехать домой: мой младший брат надумал жениться. Да-да, было ему тогда всего-то семнадцать лет! Невесте его, Марине, – девятнадцать. А их общему ребенку, Вадику, – минус два месяца. Почему минус? Потому как еще не родился, но вот-вот должен был.
Ага, я же сказала в самом начале, что нормальных парней в нашей стране после 20-ти лет и чтоб не женатый – днем с огнем не сыскать. Вот и моего брата как можно раньше «окольцевали». Но он вроде бы и не жалуется: жену и сына – просто обожает! Повзрослеть только очень рано пришлось, а так – может оно все и к лучшему.
Свадьбу отметили скромно, в кругу семьи и в доме нашей мамы. Жить они решили пока там же – будет, кому с ребенком помогать, да и вообще… После женитьбы Сережа продолжил учиться в техникуме (только на заочном отделении), а вскоре и на работу устроился.
Три недели в кругу семьи пролетели довольно быстро, но, уезжая, я даже испытывала некоторое облегчение: все-таки я уже отвыкла от проживания с несколькими людьми, тем более что в доме появился новый человек, со своими привычками и интересами.
Вхождение в другую семью всегда проходит сложно, и мне было даже немного жаль Марину. Ей, я думаю, пришлось труднее всех. Мы-то уже знаем, что и как надо делать, если мама просит помощи по дому, а для нее все было в новинку, вот и возникали проблемы: то посуду не туда поставит, то белье не так развесит. Мама наша делала ей замечания и показывала «как надо» не задумываясь о том, что это может обидеть невестку. Делала это она «на автомате», как привыкла указывать нам на ошибки, не понимая, что чужому человеку это может быть неприятно. Именно из-за этого иногда вспыхивали мелкие ссоры и стычки. Да и две хозяйки в одном доме – сами понимаете…
В общем, вздохнув с облегчением, я вернулась в таун, ставший мне совсем уже родным.
До окончания контракта Санни в Корее оставалось всего ничего – два месяца. Я уже и перестала надеяться, что получу визу в Америку до его отъезда. Иногда по этому поводу у меня случались истерики, и я начинала плакать ни с того ни с сего.
– Ну не плачь, – утешал меня муж. – Даже если тебе придется задержаться здесь на пару месяцев – ничего страшного. Все равно мы когда-нибудь опять будем вместе.
– А мне уже кажется, что мне никогда не дадут эту чертову визу! – возражала я сквозь слезы. – И когда я тебя снова увижу?… Я уже так устала от этих разлук!
– Ну, что поделаешь, так уж вышло, – гладил он меня по голове. – Не плачь, все образуется.
Я как могла, отвлекала себя от гнетущих мыслей: каждый день каталась на велосипеде, работала в баре, готовила Санни обеды и на велике же отвозила на базу.
Однажды, возвращаясь на «железном друге» из Кунсана домой, встретила Шпика, сидящего в тени огромного дуба:
– Привет! – поздоровалась я громко.
– О, так это ты… – на его лице было написано явное разочарование.
– А ты кого ожидал? – уточнила я.
– Да никого, просто сидел тут в тенечке, смотрю – на велике девушка едет. Я еще подумал: у кого же это такая попка красивая? А оказалось, что это ты. Вот ведь облом…
Я залилась краской смущения от такого «комплимента», но тут Шпик не выдержал и рассмеялся на весь переулок:
– Да шучу я, расслабься!
– Тьфу на тебя! А чего это ты так разочаровался, что это я? – решила я подыграть.
– Так ведь ты замужем, значит за тобой нельзя приударить.
– Так вроде и ты – женатый, – напомнила я.
– Точно! Но я уже так давно жену не видел, что, похоже, забыл, как она выглядит, – произнес он с грустью.
– Я тебя очень хорошо понимаю… Кстати, я водку русскую привезла! Помнится, кто-то хотел на спор пить…? – выпивкой я решила отвлечь нас обоих от безрадостной темы расставаний с любимыми. И не важно, что «Nemiroff» – не совсем русская водка, а вроде как даже украинская горилка. По-моему, ни для кого в мире это не имеет принципиального важного значения.
– Так чего ж ты стоишь? Неси! – оживившись, скомандовал он.
– Хорошо, скоро вернусь, – пообещала я и поехала домой.
Вернулась я через полчаса, таща пакет с бутылкой «Немирова» и банкой соленых огурчиков.
– А это еще зачем? – удивился Шон, указав пальцем на банку.
– Закуска. Выпиваешь рюмку, задержав дыхание, и откусываешь огурец, – объяснила я нехитрые правила пития «национального достояния».
– А почему именно огурец?
– Ну, не обязательно закусывать именно огурцом, просто у меня есть только они. Тут главное, чтобы это была либо кислая, либо острая еда. Так водку пить легче.
– Понятно.
Мы выпили по рюмке. Закусили.
– Ну и как? – с интересом наблюдала я за сморщенной физиономией Шпика.
– Довольно мягкая.
– А чего морщишься тогда?
– По привычке, – ответил он и рассмеялся.
Я выпила с ним еще пару рюмок и сообщила, что мне пора идти на работу.
– А как же наш спор? – уточнил он, уже слегка кося на один глаз.
– Будем считать, что я проиграла. Мне и, правда, пора. Извини.
Я ушла, хотя мне очень хотелось остаться с ним здесь: сидеть в тени дуба, разглядывая редких прохожих, и распивать привезенную водку.
