– Они слабы и несчастны, – так он комментировал свое от–ношение к проблеме наркомании. – Потому что захлебнулись в навязанном им культе гедонизма как величайшем благе, ко–торого только может достичь человек. А это губительная ил–люзия, потому что гедонизм – это демон, требующий беспре–кословного подчинения. Если ты постоянно поощряешь в себе тягу к удовольствиям, будь уверен – ты на пути к полной дег–радации.
Мара жил один. В наших студенческих кругах ходили слухи, что родители Мары погибли в автокатастрофе, когда ему было лет пятнадцать, но внести в эту тему ясность с помощью прямо–го вопроса никто не решался. Потому что, если они действитель–но погибли, кто знает, какие шрамы души скрывались под фут–болкой с изображением накуренного Боба Марли. Сам же Мара о своих предках никогда не заикался. Зато было известно, что за полторы сотни километров от нашего города, в какой-то за–бытой богом деревне проживала его бабушка, которую он ез–дил иногда навестить.
С женской половиной человечества Мара общался охотно, но без страсти. Так, одно время он появлялся на людях в ком–пании молоденькой смуглой татарочки, довольно симпатичной немногословной особы, большой любительницы гашишного аромата. Следующая пассия Мары, стройненькая брюнетка с точеным личиком и подслеповатыми глазками, – студентка, постигавшая премудрости органической химии в политехничес–ком институте. Очевидцы утверждали, что список любовных ис–торий Мары на цифре «два» не заканчивался. Но ни одна из жен–щин Мары на ПМЖ в его квартиру так и не перебралась. Возможно, девушек пугала перспектива до конца своих дней слушать монологи о сущном.
Настоящее имя Мары оставалось тайной, которая никого не интересовала. Когда вокруг тебя знакомые исчисляются десят–ками, а то и сотнями, имя и фамилия перестают иметь значе–ние, потому что они не привязаны к человеку какой-либо чер–той характера или стереотипом поведения. Проще говоря, имя и фамилия, данные человеку при рождении, не несут о нем ни–какой конкретной информации. Совсем другое дело с прозви-щами-кличками-погонялами. Ими награждают посторонние, вкладывая в новое имя черту, для человека характерную. Мара ассоциировался с эйфорией, галлюциногенами, маревом, а потому оставался Марой, и никем другим. Точно так же, как Кислый был Кислым, потому что скисал после третьей рюмки или двух затяжек «травы». Или вот Белку прозвали так из-за ее рыжих волос – когда она собирала их в тугой пучок на затылке, он сильно смахивал на беличий хвост. Ну а с моим именем и так все понятно.
Мара был мне интересен еще и тем, что всегда рассказывал какие-то мудреные притчи и излагал замысловатые учения. Я и сам был не прочь почитать какую-нибудь заумь и поломать го–лову над вечными проблемами. Да, пожалуй, этот мой интерес граничил с жаждой информации и потребностью разобраться в законах взаимодействия живой и неживой материи, но Мара – он этим дышал. В постижении законов мироздания он обгонял меня на три корпуса – я твердо отдавал себе в этом отчет, поэтому всегда прислушивался к его наставлениям.
Когда человека уж слишком не устраивает окружающее, но при этом он ничего не делает, чтобы ситуацию изменить, такой человек в конце концов вываливается в депрессию, а потом, вполне возможно, и в суицид. Настоящего исследователя тоже не устраивает окружающее, только он полон энтузиазма эту проблему побороть. Такие люди полны энергии, и их глаза све–тятся непоколебимой верой. Мара был как раз из этой братии. Мне было интересно, к чему приведет Мару его философия, сможет ли он открыть в себе новые возможности, заглянуть в недосягаемое, шагнуть в запредельное, ну и все, что там фило–софы-мистики пытаются открывать в себе и во Вселенной… а потому я испытывал удовольствие, общаясь с ним – с этим мо–нахом ордена эзотерики, оседлавшим психотропного жеребца.
То, что мне удалось улизнуть от Кислого, вполне походило на маленькое чудо. Тем не менее оно произошло.
Погода стояла пасмурная, но не промозглая. Мутное бледно-серое небо без туч. На западе над колышащимися кронами де–ревьев белым размытым пятном обозначилось солнце. Пахло грибами и можжевельником. Лето, уставшее и ленивое, нето–ропливо собиралось в отпуск.
Мы сидели на берегу реки, жарили на слабых углях сосиски, наслаждались зрелищем ртутных отблесков на речной глади и отсутствием городского хаоса и неспешно разглагольствовали о вечном. То есть, по обыкновению, разглагольствовал Мара, я же просто ему внимал.
– Ты знаешь, что слово «психотропный» происходит от двух греческих слов?
Впервые об этом слышал.
– Иди ты! Я думал, от украинских. Но допустим.
