— Да я что, — спокойно возразил Коваленко. — Я солдат, а вы — командиры.
Оказавшись в Лефортовской тюрьме, Коваленко растерялся и вместо признания очевидного стал яростно отрицать все, что ему ставилось в вину. Миронович, задетый за живое, решил не церемониться с бывшим коллегой и отстегал его для начала резиновой палкой, которую постоянно держал в ящике стола.
— Слушай, ты, умник! — жестко процедил он сквозь зубы, когда страсти улеглись и оба угомонились. — Если ты думаешь, что я позволю издеваться над собой, то это твоя последняя ошибка. Изобличен десятками, а туда же, выделываешься, как сухарь в помойной яме. Будешь давать показания?
— Буду, буду, — закивал головой Коваленко и выплюнул на ладонь осколок зуба. — По лицу-то бить палкой не положено. Она хоть и резина, а… куда его?
— Оставь себе на память. Садись, покалякаем.
Коваленко встал на ноги, пошатываясь подошел к столу, отодвинул стул подальше и присел на самый краешек, опасливо поглядывая на руку Мироновича. Следователь насмешливо хмыкнул:
— Мы ж договорились с тобой, чо бздишь?
— Мало ли что…
— По себе судишь?
— По себе, по тебе, по всей системе!
— Ты систему не трожь! Система не заставляла меня щекотать тебя.
— Может, и не заставляла, но позволяет.
— Не умничай. Кто допрашивал Сорокашиша?
— Шашкин.
— Протокол подписан тобой.
— Я оформлял.
— Кто брал у него показания о Лунге, Столовицком, Мовропуло, Александрове?
— Шашкин.
— Когда?
— Точно не помню, но вроде бы в средине июня тридцать восьмого.
— То есть после ареста Столовицкого?
— Да.
— Почему эти показания датированы пятым марта?
— Не знаю.
— Кому и зачем потребовалось фальсифицировать дату допроса? Может, протокол составлен раньше?
— Раньше я не мог подписать этот протокол как зам. начальника третьего отдела, потому что на эту должность назначен в мае.
— Подписывал задним числом и ошибся?
— Нет.
— Ты писал только этот протокол или другие тоже?
— Арестованных допрашивали следователи, а мне как грамотному человеку давали оформлять протоколы.
— Ты лично допрашивал?
— Когда при оформлении протокола возникали вопросы — я вызывал арестованных, уточнял. Полностью не допрашивал.
— Сорокашиш инициативно назвал сотрудников УНКВД как сообщников?
— Нет. Его несколько раз допрашивал по этому поводу Шашкин.
— Он отрицал их причастность?
— Поначалу да. После соответствующей обработки…
— Шашкин был заинтересован лично в их осуждении?
— Да. И Малкин требовал обязательного их ареста.
— Почему?
— Они пытались провалить кандидатуру Захарченко при выборах партбюро.
— И только? Значит, они были арестованы без всяких оснований, а затем Шашкин пытался подогнать дату допроса Сорокашиша под дату их ареста? На твой взгляд — это является фальсификацией?
— Любые умышленные действия, направленные на то, чтобы поддельное выдать за истинное, являются фальсификацией.
— Кто и при каких обстоятельствах завербовал тебя в контрреволюционную организацию, существовавшую в УНКВД?
— Такой организации не было.
— Повторить вопрос или применить «извращенные методы следствия»?
— В контрреволюционную организацию, существовавшую в УНКВД, меня завербовал Шашкин, — отчеканил Коваленко.
— Ну вот, оказывается, ты все понимаешь, — усмехнулся Миронович. — Но ты не сказал при каких обстоятельствах состоялась вербовка.
— В первых числах января тридцать восьмого года я, находясь в кабинете Шашкина, спросил у него, чем объяснить, что в УНКВД массово применяются извращенные методы следствия. Шашкин ответил, ЧТО таковы указания наркомата, и если я не буду их выполнять, а буду болтать и оригинальничать, со мной расправятся, как с куропаткой.
— И ты не возразил?
— Я ответил, что раз это установка НКВД, я обязан выполнять ее наилучшим образом.
— Так прозаично? Тебе предложили и ты, не задумываясь, головой в омут?
— А что мне оставалось делать? Избиение арестованных и «липачество» стали применяться в УНКВД почти сразу после его образования. Все происходило у меня на глазах, в процессе работы я и сам втянулся в это дело. Часто помогал Шашкину.
— Он это делал систематически?
— В избиении он играл заглавную роль. Любил размяться. К нему приводили несознавшихся, и он приводил их в порядок.
— Ясно. На сегодня хватит. На следующем допросе назовешь мне всех участников заговора. Расскажешь подробно про их дела.
Слушая Рукавцову, Гальперин и его помощник Кондратьев недоуменно переглядывались. Лжет ведь, бесстыжая, лжет и не чешется. Но почему с таким упорством старается убедить их в своей виновности?
— Вам действительно Кабаев передал порошок? — спросил Гальперин.
— Да.
— И вы его всыпали в пищу Аллилуева?
— Да!
— Для чего? Для вкуса? — интересуется Кондратьев.
— Не знаю, — пожимает плечами Рукавцова. И потом, словно спохватившись: — А я не весь всыпала. Часть выбросила в уборную.
— Зачем?
Рукавцова удивленно смотрит на прокуроров.
— Я сомневалась.
— В чем вы сомневались?
— Я не думала, что это отрава, я даже выпила оставшийся порошок…
— Вы сказали — выбросили.
— А оставшийся выпила… попробовала на язык.
— Вы правду говорите?
— Правду.
— А почему вы поначалу отрицали все?
— Мне сказали, что нужно сознаться.