— Их показания — слова. Куда деть заключение компетентной комиссии? Там ведь все зафиксировано: и результаты вскрытия трупа и результаты исследования на яд…
— Вези ее ко мне. Проведем очную ставку с Кабаевым.
— Хорошо, — обрадовался Захожай. Он почувствовал, что дело о терроре от него уходит, и облегченно вздохнул.
Очную ставку Влодзимирский поручил следователю по особо важным делам Рюмину.
— Сейчас ты у меня, стерва, заговоришь, — криво усмехаясь, просипел Рюмин. — Я тебе не Захожай: будешь юлить — размажу по стенке, и скажу, что так и было.
— Размазывать нечего, — вспыхнула Рукавцова, — остались кожа да кости.
— Размажу кожу да кости. Взяли, ублюдки, моду бороться со следствием. Арестовали — значит, вина доказана. Колись до задницы, получай свое и катись… куда скажут.
Дверь бесшумно отворилась: ввели Кабаева.
— Вот! — глаза Рюмина заиграли весельем. — Учись у него! Не чета тебе, а ведет себя со следствием уважительно. Ты знаешь этого человека?
— Трудно узнать, — ужаснулась Рукавцова. — Тоже, видать, размазывали по стенке…
— Молчать! — брызнул слюной Рюмин. — Молчать! Отвечать только по существу вопросов. Чесать язык будешь в камере о парашу! Итак — очная ставка и первый вопрос: ты знаешь этого человека? Отвечай!
— Кабаев Иван Леонтьевич. Начальник охраны правительственных дач в городе Сочи.
— Бывший начальник, — поправил Рюмин.
— Это меня не касается. Я его знала как начальника, тем более он и сейчас еще в форме.
Кабаев с мольбой смотрел на Рукавцову. В глазах его были тоска и боль. Она съежилась под его взглядом и опустила голову.
—. Стало быть, вы друг друга знаете, до ареста имели нормальные, если не любовные, отношения и личных счетов друг к другу не имеете. Так? Тогда, может быть, сейчас, — Рюмин обратил лицо к Рукавцовой, — не дожидаясь изобличения, ты начнешь давать правдивые показания об обстоятельствах отравления Аллилуева?
— К отравлению Аллилуева я непричастна.
— Арестованный Кабаев! Вы подтверждаете свои прежние показания в части отравления Аллилуева Рукавцовой?
— Да. Подтверждаю. Рукавцова действительно отравила Аллилуева по моему заданию.
— Это ложь! — крикнула Рукавцова. — Иван Леонтьевич! Да как вы можете? Это же ложь!
Рюмин, гнусно улыбаясь, положил на голову Рукавцовой тяжелую ладонь и вдруг резко нажал ее вниз. Ошеломленной женщине показалось, что череп ее с хрустом раскалывается. В глазах потемнело.
— Обвиняемый Кабаев! Расскажите следствию, при каких обстоятельствах произошло отравление дорогого родственника товарища Сталина товарища Аллилуева!
Кабаев с готовностью выполнил требование следователя.
— Арестованная Рукавцова! Кабаев изобличил вас как участницу ужасного преступления. Подтверждаете вы его показания?
— Нет! — твердо ответила Рукавцова. — Вы довели Кабаева до самооговора пытками. Как вы это умеете — я теперь себе представляю.
По команде Рюмина Кабаева увели. Оставшись наедине, Рюмин снял с себя поясной ремень и несколько раз стегнул Рукавцову по спине.
— Это тебе за дерзость, — сказал он спокойно, прекратив избиение. — Главное, если будешь кочевряжиться, впереди.
Безруков напоминал хищника, загнанного в клетку. Допросы его проходили шумно, крикливо. Он дерзил следователям, обвинял в предвзятости. Они орали на него, не выбирая выражений, и, получая разрядку в крике, почти не прибегали к побоям — излюбленному методу нажима.
Его пытались обуздать компроматом двадцатилетней давности, собранным наспех и потому не всегда точным.
— Кто ваш отец?
— До революции — служащий частной нотариальной конторы Беляевского. После революции…
— Об этом потом. Следствие располагает сведениями, что он пользовался особой благосклонностью хозяина конторы и после бегства последнего за границу поддерживает с ним контрреволюционную связь.
— Это ложь! — парировал Безруков. — Беляевский был ограблен и убит анархистами в тысяча девятьсот семнадцатом году!
— Где вы находились в шестнадцатом году?
— Закончил коммерческое училище и добровольцем ушел на фронт.
— Врете! Ваши родственники утверждают, что в шестнадцатом-семнадцатом годах вы находились в Новочеркасске.
— Родственники бессовестно лгут!
— Почему? Им выгодно оговорить вас?
— Да. В течение десятка лет мы находимся в неприязненных отношениях.
— А с Центральным военно-историческим архивом вы не находитесь в неприязненных отношениях?
— С архивом нет.
— По его данным, вы в старой армии не служили.
— А по моим данным — служил. Вам назвать однополчан?
— Попробуйте, если в состоянии.
Безруков напрягает память, вспоминает и называет фамилии своих бывших командиров, бойцов-охотников, с которыми ходил в разведку, места дислокации и пути следования полка, которому была придана «охотничья команда». Следователя такой поворот дела не устраивает и он упорствует.
— Однако в архиве о вас данных нет.
— В ноябре семнадцатого, после развала старой армии, я по пути в Новочеркасск покинул полк.
— Дезертировал?
— Не совсем так. Полк находился вне боевых действий и через Украину следовал в Новочеркасск для окончательной демобилизации. Вполне вероятно, что по этой причине я не попал в архивные списки.
