— А на вас тоже терракты вешают?
— А они другого не признают. Терракты, шпионаж, диверсии — лексикон людоедки Эллочки.
— Лексикон бедненький, зато власть беспредельная. Что хочу — то и ворочу, — возразила Ефросинья.
— И на старуху бывает проруха. Ими сейчас забито Лефортово.
— Да-да, — согласилась Рукавцова. — Я ведь тоже иду по делу одного из них, хотя этот — мужик достойный. Видели б вы, каким он стал! Поиздевались, наверное, вволю.
— Да, сюда лучше не попадать.
До «подъема» сокамерницы успели рассказать Рукавцовой о своих мытарствах, посетовали на то, что долго хорохорились, не желая брать на себя несуществующую вину, и лишь настрадавшись от побоев, после которых и жить не хотелось, и умереть было невозможно, взялись за ум и дали следствию нужные ему показания. Сейчас их оставили в покое, они рассчитывают на снисхождение суда и уверены, что им удастся еще и допеть, и долюбить.
Непринужденная беседа с «подругами», оказала на Рукавцову сильное воздействие. Она подумала о том, что, пожалуй, в самом деле не стоит сопротивляться, лучше подтвердить показания Кабаева, тем более, что основную вину он берет на себя, и избавиться таким образом от мук, которые достались на долю Раисы и Ефросиньи.
Через сутки, вызванная на допрос, она подтвердила, что действительно по поручению Кабаева положила в пищу Аллилуева какой-то порошок.
— Что это был за порошок? — спросил Рюмин, довольный поведением Рукавцовой.
— Я не знаю. Мне его дал Рюмин… прошу прощения — Кабаев. Сказал всыпать и я всыпала. С какой целью — тоже не знаю.
— Где он дал вам этот порошок?
— В парке, недалеко от кухни, где я резала розы.
— Это на территории дачи «Бочаров Ручей»?
— Да.
— В какое время это было?
— В первой половине дня.
— Что представлял собой этот порошок? Он был в упаковке?
— Он был завернут, как обычные порошки — в белую бумагу.
— Каким образом вы его использовали? Всыпали в пищу?
— Нет. Аллилуев отказался обедать.
— Тогда… как же?
— Аллилуев попросил воды. На столе в большой столовой всегда стоял кувшин с кипяченой водой. Я наполнила стакан и всыпала в него порошок. От волнения перепутала, с какой стороны надо подавать стакан, и поставила с левой, хотя, положено с правой.
— Между кем и кем?
— Между Лемешко и Аллилуевым.
— Кто такой Лемешко?
— Сотрудник НКВД, который состоял при Блюхере.
— Кто из них выпил воду?
— Просил Аллилуев, я подала ему. Позже увидела, что стакан уже пуст.
— Лемешко не мог выпить?
— Я поставила ближе к Аллилуеву.
— А вас не пугало, что порошок мог иметь неприятный вкус и что Аллилуев, попробовав воду, мог отказаться от нее, заподозрив неладное?
— Я не думала об этом.
Рюмин хитро плел сети. Мелкие детали, которые, на первый взгляд, не могли иметь для дела решающего значения, нужны ему были не столько для воссоздания полной картины преступления, сколько для создания впечатления доброжелательности, присутствовавшей на допросе.
— Вы доложили Кабаеву о том, что всыпали порошок?
— Он встретил меня на территории дачи и спросил: «Вы сделали?» Я утвердительно кивнула ему и удалилась.
— То есть вы подтвердили, что выполнили его задание — отравили Аллилуева?
— Если это было отравление — то да.
— Скажите честно, Ефросинья Федоровна, — лицемерит Рюмин, — вы правду говорите? Не обманываете следствие? Не всякая женщина пойдет на такой риск, как отравление, и не каждый арестованный признается следствию в содеянном так откровенно, как вы, тем более что никаких других доказательств, кроме показаний Кабаева и вашего чистосердечного признания на этот счет не имеется.
— Я показала правду, — ответила растерявшаяся Рукавцова.
— Что же вас сдерживало раньше, почему вы отрицали свою вину с таким упорством?
— Я боялась ответственности.
— Следствие понимает вас так, что вы боялись сознаться, чтобы не нести наказания?
— Да.
— Боялись, что будет тяжелое наказание?
— Да.
— А сейчас у вас страх прошел?
— Сейчас мне уже все равно.
— Ну вот видишь! — вместо приветствия крикнул Влодзимирский вошедшему Захожаю. — Оказывается, не — все так безнадежно было, как ты думал! Нашел Рюмин болевую точку у Рукавцовой, нажал и дело сделано.
— Можно ознакомиться? — Захожай потянулся к протоколу.
— Естественно! Читай и учись! Какой-никакой, а опыт.
Захожай прочел протокол и не сдержался, брезгливо поморщился.
— Опять что-нибудь не так? — живо отреагировал Влодзимирский, внимательно следивший за выражением его лица во время чтения. — Сомневаешься?
— Мой девиз: не вижу — не стреляю. Рюмин бьет вслепую.
— Что ты предлагаешь? — забеспокоился Влодзимирский. — Прекратить дело?
— На худой конец закрепите эти показания допросом Рукавцовой с участием прокурора. А вообще — нельзя начинать с конца. Чтобы обвинять в отравлении — надо иметь факт отравления. А что если в суде кто-то поинтересуется заключением медиков о причинах смерти? А там об отравлении ни слова?
— Я допускаю, что исследования на предмет отравления не проводились. Он был тяжело болен и ограничились прежним диагнозом.
