— Нет! Я имею в виду — в том числе.
— Вот тебе папка — здесь все о нем. Отложи дела и подготовь подробнейшее донесение в крайком…
— Может, управимся сами? Спустят на тормозах.
— Нет, это их кадры, пусть управляются с ними сами. Здесь же не один Гутман. Все ключевые посты в городе в руках его ставленников. И в крае крепкие позиции, и в Союзе. Вон, как задружил с Метелевым да Ксенофонтовым! А приедет кто отдохнуть из ЦК — на руках носит. Сам. Никого к ним не подпускает.
— Заводит дружбу!
— Вот именно… Пусть займутся сами, а мы им крепко поможем. Для надежности копию донесения отошлем в НКВД.
Недели через две, после полуночи Малкину на квартиру позвонил начальник УНКВД.
— Ты какого по счету первого секретаря меняешь в Сочи? — спросил он строго после того, как обменялись приветствиями и двумя-тремя ничего не значащими фразами.
— Пока ни одного.
— Ну, как же? А Осокин?
— Его убрали без меня.
— Без тебя, но с твоей подачи?
— В пределах того, чем располагал, я руку приложил.
— Ну вот, а говоришь — без тебя. Я ж помню, как ты ему дули крутил… Что с Гутманом? Не вяжется?
— Он полностью игнорирует меня как начальника горотдела НКВД и жесточайшим образом подавляет всякую инициативу. Вообще отношение к органам у него более чем подозрительное.
— Например?
— Любое наше мероприятие подвергает сомнению, не разобравшись, встречает в штыки. Препятствует арестам членов ВКП (б) — явных троцкистов: целый список таких имеется. В то же время заваливает нас материалами на тех, кто ему лично несимпатичен, кто противоборствует с ним по принципиальным вопросам. Требует арестов.
— Тоже список имеется?
— Так точно!
— Все, что содержится в твоем донесении, — правда?
— Высшей пробы. От подтверждающих материалов сейф уже вздулся.
— Смотри, чтобы не шарахнул! — Рудь засмеялся, а Малкин обиделся. — Хорошо, разберемся. Теперь о главном: бюро крайкома поручило нам внести мотивированные предложения о немедленном выселении из Сочи всех бывших коммунистов, исключенных из партии в ходе проверки партдокументов. Как ты на это смотришь?
— Положительно. Однако прежде по многим надо провести дополнительную проверку. Я говорил, почему. Я за то, чтобы вообще исключенных из партии изгонять из Сочи как чуждый нам элемент. Озлобленные люди — от них всего можно ожидать. Было бы хорошо ограничить, а то и вовсе запретить въезд коммунистов в Сочи самотеком. Приезжают, уезжают — превратили парторганизацию города в проходной двор. Масса троцкистов… Не курорт, а осиное гнездо.
— Ты ставишь сложный вопрос, хотя я тебя понимаю. Может, придать Сочи статус режимного города?
— Это было бы очень правильно. Потоком «прибыл-убыл» надо управлять, и очень четко.
— Я пришлю тебе специалистов, пусть покумекают. А ты им помоги. Н-ну, ладно. А в отношении Гутмана внесем предложение.
— Спасибо, — обрадовался Малкин. — Но тут не только он. С ним кодло из Таганрога, Ростова-на-Дону… Весь Сочи в их руках. Я уже решения горкома достаю негласным путем.
— Почему негласным? — удивился начальник УНКВД. — Ты разве не член горкома?
— Нет, — у Малкина от обиды дрогнул голос и сперло дыхание.
— По-нят-но. Но ты не расстраивайся. Всему свое время.
— Возможны перемены?
— Думаю, что они не за горами. Кстати, у тебя под руками нет данных о результатах проверки партдокументов?
— Есть копия докладной Гутмана в крайком.
— Как оно там в цифрах?
— А вот: всего исключено девяносто два члена ВКП(б). Из них…
— Погоди, я буду записывать. Диктуй!
— Всего исключено девяносто два. Из них: пролезших в партию обманным путем — двадцать восемь; шпионов-диверсантов — два; троцкистов — пять; дезертиров — пятнадцать…
— Дезертиры — это кто?
— Это те, что в ходе проверки самовольно выехали из города, не снявшись с партучета, либо отказались от явки на проверку.
— Есть и такие?
— У Гутмана есть всякие. Я ж говорю, что здесь надо перепроверить.
— Ясно. Кто там еще?
— Жуликов — четверо; потерявших связь с партией и разложившихся — восемнадцать; подделавших документы — двое; отказавшихся представить партбилеты по мотивам их потери — пятеро, и по разным причинам — тринадцать. Такой расклад. На бюро крайкома утверждена проверка в отношении одной тысячи двадцати четырех коммунистов. По тринадцати отменена: поручено провести дополнительные мероприятия.
— Понятно. Спасибо. Ну, будь здоров.
В апреле над Гутманом разразилась гроза, от которой стало муторно на душе, а в сердце поселилась смутная тревога. «Сочинская Правда» опубликовала заметку, в которой деятельность горкома подверглась уничтожающей критике. Прочитав заметку, Гутман взъярился:
— Кто посмел? По какому праву? Почему без нашего ведома? С каких это пор газета стала поучать горком? — возмущался он, подозрительно глядя на своего заместителя. — Я им этого не прощу! Никогда! В порошок сотру, заставлю нюхать парашу!
— Не лезь в бутылку, — успокаивал его рассудительный зам. — Все их претензии аргументированы — не опровергнешь. Моли бога, чтобы этим закончилось и не расползлось дальше.
— Куда дальше? Куда дальше?! — пылал гневом Гутман. — Засранцы! За все доброе, что я для них делал, смешали с говном!
