— Ты кажешься взрослым в форме, — сказала мама. — Ты стал совсем другим.
— Какой был, — не согласился он, — такой и остался.
— Нет, правда, Дима, — сказала Тоня. — Ты стал совсем взрослым. И симпатичным. Ты не смущайся.
— Я хочу пройти с тобой под ручку, — вдруг сказала Оля, обняла его за руку и неожиданно крепко прижала к себе. — Все девочки будут завидовать.
С большим носом, некрасивая, но уже оформившаяся Тоня держалась особенно уверенно. На год младше ее, с большими, как у стрекозы, глазами на маленьком красивом лице Оля, хотя все в ней только начиналось и подтягивалось, выглядела женственнее.
— А куда Ваня ушел? — спросил он.
— К ребятам побежал, — сказала мама. — Вы его совсем забыли. Он тут все ждал тебя.
— Пошел хвастаться, что ты приехал, — сказала Оля.
— А как он учится?
— Средненько. На троечки, — сказала мама. — Но лучше стал.
Дима представил себя на месте брата и пожалел его. Но помочь ему он не мог. Как ни доволен он был суворовской жизнью, ходить с братом и показывать себя перед мальчишками ему не хотелось. Он впервые чувствовал себя дома гостем. Мама, видел он, тоже не могла привыкнуть к нему, но каждым движением и взглядом была связана с сестрами и братом. Сразу приступили к приготовлению пельменей. Лепили все. Пельмени у Димы выходили круглыми и полновесными, как у мамы. Треугольными уродцами выглядели пельмени Тони, но они казались ей красивыми. Гордилась своими маленькими и тугими изделиями Оля. Ваня старался, но получалось что-то широкое и плоское, как у отца. Потом все сидели за праздничным столом в большой комнате.
— Кх-кх-кх!.. — поджав подбородок к груди и наливаясь кровью, засмеялся отец, когда Тоня, прикрыв опаленный рот ладошкой, стремглав бросилась на кухню к ведру выплюнуть начиненный перцем пельмень.
— Такой же противный остался, — сказала она Диме, вернувшись и все еще обмахивая выпрямленной ладошкой опаленный рот.
— Когда ты успел, никто не видел, — сказала мама.
Отец еще кхыкал, но, выпив очередную рюмку водки, сам закусил оказавшимся в пельмене углем.
Теперь смеялись все, кроме него.
После ужина играли в карты. Отец выигрывал и торжествовал.
Пришло время что-то делать. В конце концов, всем дома хватало своих забот. Оля отправилась к подруге. Тоня вдруг подняла на Диму глаза и улыбнулась какой-то своей тайне.
— Ко мне сейчас подружка придет, — сказала она и теперь уже больше ему, чем себе, снова улыбнулась. — Ты только не влюбись.
— Почему это я должен влюбиться? — удивился он.
— Она такая строгая девочка. Она такая симпатичная, носик тоненький, так смеется носиком, ты обязательно влюбишься! — уверенно говорила Тоня.
— А кто она?
— Она немка и татарочка одновременно, ты точно влюбишься, — окончательно решила сестра.
— Немка? Вот уж в кого не влюблюсь. Они все рыхлые, толстые, пористые…
— Перестань-ко, перестань выдумывать! — обиделась сестра. — Она не такая, она аккуратная. Всегда так говорят, когда влюбятся.
Тоня сейчас и слушать не хотела его.
Странная уверенность сестры задевала его. Это всегда невольно разделяло их. При всем том Тоня была доверчива.
— Ты до нас не допрыгнешь, — два года назад провоцировал он.
Прыгнуть требовалось всего метра на полтора, и, конечно, Тоня должна бы заподозрить неладное, но она не заподозрила, разбежалась и прыгнула. Они с Ваней расступились, и она угодила прямо в свежую коровью лепешку. Поскользнувшись, она проехала на лепешке по траве еще метра полтора и обиделась.
Теперь она тоже что-то путала. Ее подружка вряд ли могла понравиться ему, если нравилась ей.
Немного еще проулыбавшись с сестрой, он вышел во двор. У двухэтажного деревянного сарая стояли козлы для пиления дров и круглый толстый чурбан. Справа сколоченный из вертикальных досок темный забор отделял соседний двор и выходил к низенькому штакетнику, тянувшемуся вдоль тротуара улицы. Въезд и вход во двор находился слева.
«Вот где они теперь живут», — подумал Дима.
Он оглядел двор. Представилось, что уже жил здесь не временно, а годы. Какой-то смысл имелся и в такой жизни. Мелькнула догадка, что через десять, через двадцать лет и стариком он, наверное, вот так же будет все видеть и чувствовать. У козел он увидел ржавую металлическую шестеренку, и знакомое желание что-то поднимать, бросать, преодолевать пробудилось в нем. Шестеренка оказалась не легче спортивного ядра для мужчин, и он, проведя черту на площадке между домом и забором, стал как ядро толкать неудобную штуковину. День подходил к концу. Розовых, палевых, оранжевых тонов свет исходил, казалось, не от клонившегося к близкому лесу солнца, а так светился до самого неба сам воздух. Всюду разливалась тишина. Ядро-шестеренка звучно падало в мягкую землю и сотрясало стену дома. Все пространство вокруг тоже вздрагивало. Вдруг послышался и стал приближаться перестук каблуков по тротуару.
«Она!» — подумал он.
